Автор: Третья публикация из авторского цикла Анджело Лорети, посвященного итальянскому писателю, журналисту и карикатуристу XX века Джованнино Гуарески.
В этой и следующей статье мы продолжим рассматривать отдельные рассказы из «Малого мира» Гуарески о вечном противостоянии священника дона Камилло и мэра-коммуниста Пеппоне и посмотрим, что ещё о Христе, Церкви и нашей собственной человечности они способны нам открыть.
Рассказ «Проходит «Джиро»»: сцена благословения реки
Идея социального царствования Христа, ключевая для творчества Гуарески, возможно, находит своё наивысшее выражение не в тексте рассказа «Проходит «Джиро»», а в его знаменитой экранизации. В сцене благословения реки визуальный образ — человеческая пирамида, объединившаяся вокруг священника, мэра и, в её сердцевине, Распятия, — становится совершенным и мощным символом Христа-Царя, венчающего собой всё общественное устройство.
Страх и малодушие: отказ от Креста
«Крестный ход должен был состояться в конце Мессы. И, пока в ризнице дон Камилло облачался в парадные ризы, к нему пришла группа прихожан.
«Что будете делать?» — спросили они его.
«Будем совершать Крестный ход», — спокойно ответил дон Камилло.
«Они вполне способны бросить бомбы в процессию!» — возразили ему. — «Вы не можете подвергать своих верующих такой опасности. По нашему мнению, следует отменить крестный ход, уведомить городские власти, а затем провести его, когда прибудет достаточное количество карабинеров для обеспечения безопасности людей».
«Верно, — заметил дон Камилло. — А пока можно было бы объяснить мученикам за веру, что они поступили очень плохо, и что вместо того, чтобы идти проповедовать христианство, когда оно было запрещено, им следовало подождать, пока прибудут карабинеры».
Затем дон Камилло показал присутствующим, где находится дверь, и те ушли, ворча, а вскоре после этого в церковь вошла группа стариков и старушек.
«Мы идём с вами, дон Камилло», — сказали они.
«А вы — немедленно по домам!» — ответил дон Камилло. — «Бог учтёт ваши благие намерения. Это как раз тот случай, когда старикам, женщинам и детям следует оставаться дома».
Перед церковью осталась небольшая группа людей, но когда из деревни донеслись выстрелы (а это был просто Бруско, который в демонстративных целях заставлял свой автомат «полоскать горло», стреляя в воздух), оставшаяся группа тоже разбежалась, и дон Камилло, выглянув в церковную дверь, обнаружил пустынную паперть, чистую, как бильярдный стол».
Сцена начинается с классического испытания веры — страха перед физической угрозой. Представители «разумной» части общины предлагают компромисс: отложить Крестный ход до прибытия вооружённой охраны. Дон Камилло парирует их аргумент убийственной иронией, напоминая о сути мученичества — свидетельстве веры вопреки опасности. Затем проявляется другая крайность — слепая, но безрассудная храбрость стариков, которых дон Камилло тоже отправляет домой, защищая. В итоге остаётся лишь пустота. Страх, раздутый провокационными выстрелами, торжествует. Крестный ход, казалось бы, обречён.
Диалог со Христом: решение идти в одиночку
««Так что же, не пойдём, дон Камилло?» — спросил в этот момент Христос с алтаря. — «Река, наверное, великолепна при таком солнце. Я с удовольствием на неё посмотрю».
«Пойдём, — ответил дон Камилло. — Только смотрите, на этот раз я один. Если вас это устраивает…»
«Когда есть дон Камилло, то и одного слишком много», — сказал, улыбаясь, Христос.
Дон Камилло быстро натянул на себя кожаную упряжь с подставкой для подножия креста, извлёк огромное Распятие из алтаря, водрузил его на подставку и наконец вздохнул:
«Но могли бы сделать этот крест хоть немного легче».
«Скажи это мне, — ответил, улыбаясь, Христос, — который должен был нести его до самого верха, и у меня не было таких плеч, как у тебя».»
В момент полного человеческого одиночества и поражения вступает в диалог Сам Христос. Его слова — не приказ, а мягкое, почти дружеское предложение («Река, наверное, великолепна…»). Он не упрекает дона Камилло в неудаче, а напоминает о цели и красоте действа. Дон Камилло принимает решение идти в одиночку, но Христос поправляет его: «Когда есть дон Камилло, то и одного слишком много». Это означает: там, где есть верный свидетель, Христос присутствует в нём и с ним. Их шутливый обмен репликами о тяжести креста — гениальный пример «маловской» теологии: даже в момент высшего служения сохраняется человечное, почти домашнее звучание. Христос разделяет шутку и напоминает о Своём собственном Кресте, устанавливая между Ним и доном Камилло не иерархическую, а братскую связь соработников.
Шествие по пустынному селу: образ монаха во время чумы
«Спустя несколько минут дон Камилло, держа своё огромное Распятие, торжественно вышел из церковных дверей.
Деревня была пустынна: люди попрятались по домам от страха и подглядывали сквозь щели ставен.
«Должно создаваться впечатление тех монахов, которые ходили в одиночестве с чёрным крестом по улицам городов, охваченных чумой», — подумал дон Камилло.
Затем он затянул псалом своим баритоном, и голос его разрастался в тишине.
Он пересёк площадь, пошёл посреди главной улицы, и здесь тоже царили тишина и запустение.
Маленькая собачка выскочила из переулка и, тихонечко, пустилась следом за доном Камилло.
«Проваливай!» — пробурчал дон Камилло.
«Оставь её, — прошептал сверху Христос. — Чтобы Пеппоне не мог сказать, что на Крестном ходе не было даже собаки».»
Одинокий священник с огромным крестом на пустынных улицах — это образ Церкви, верной своему долгу даже в атмосфере всеобщего страха и идеологической «чумы». Его пение, нарушающее гнетущую тишину, — акт духовного сопротивления. Появление собаки вносит ноту трогательного, почти комичного реализма. Замечание Христа снова показывает Его вовлечённость в мельчайшие детали земной борьбы: даже присутствие животного становится аргументом в «отчёте» о состоявшемся Крестном ходе.
Крест против толпы
«Дорога поворачивала в конце деревни, дома кончились, а дальше шла тропинка, ведущая на дамбу. И, едва завернув за поворот, дон Камилло внезапно увидел, что дорога перекрыта.
Двести или триста человек заблокировали всю дорогу и стояли молча, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, а впереди стоял мрачный Пеппоне, уперев руки в бока.
Дон Камилло хотел бы быть танком. Но он мог быть только доном Камилло, и когда он подошёл к Пеппоне на расстояние метра, то остановился.
Тогда он вытащил огромное Распятие из кожаного чехла и, размахнувшись, поднял его, как дубину.
«Иисус, — сказал дон Камилло, — держитесь крепче, я сейчас ударю!»
Но в этом не было нужды, потому что, мгновенно сориентировавшись в ситуации, люди отхлынули к тротуарам, и словно по волшебству в толпе образовался проход.
Посреди дороги остался лишь Пеппоне, уперев руки в бока и твёрдо стоя на расставленных ногах. Дон Камилло вставил подножие Распятия в кожаный держатель и зашагал прямо на Пеппоне.
И Пеппоне отступил.
«Я уступаю дорогу не вам, а Ему», — сказал Пеппоне, указывая на Распятие.
«Тогда сними шапку со своей башки!» — ответил дон Камилло, не глядя на него.
Пеппоне снял шляпу, и дон Камилло торжественно прошёл сквозь ряды людей Пеппоне».
Толпа во главе с Пеппоне — олицетворение земной, организованной силы, пытающейся преградить путь духу. Готовность дона Камилло использовать Крест как «дубину» — снова его характерная, страстная человечность. Но чудо происходит само собой: не сила, а сам лик Распятого заставляет толпу расступиться. Это победа не дона Камилло, а Того, Кого он несёт. Пеппоне, оставаясь идеологическим противником, совершает ключевой жест: он различает человека и Святыню. Он уступает дорогу не священнику, а Христу. Его последнее сопротивление — оставшаяся на голове шляпа — сломлено прямым приказом дона Камилло. Это момент, когда политическое сопротивление склоняется перед священным, но не уничтожается, а принуждается к уважению.
Благословение реки: молитва за всех
«Достигнув дамбы, он остановился.
«Иисус, — громко сказал дон Камилло, — если бы в этой грязной деревне дома немногих честных людей могли держаться на воде, как ковчег Ноя, я бы молил Вас наслать такое половодье, чтобы прорвать дамбу и затопить всю деревню. Но поскольку немногие честные люди живут в таких же кирпичных домах, как и многие мошенники, и несправедливо было бы, чтобы добрые страдали из-за вины негодяев вроде мэра Пеппоне и всей его шайки безбожных разбойников, я молю Вас спасти деревню от вод и даровать ей всяческое процветание».
«Аминь», — сказал позади дона Камилло голос Пеппоне.
«Аминь», — хором ответили позади дона Камилло люди Пеппоне, которые последовали за Распятием».
Молитва дона Камилло — не слащавое благословение, а страстная, полная гнева и любви речь. Он изливает Богу свою человеческую ярость на несправедливость мира, фантазируя о каре, подобной потопу. Но в основе этой фантазии лежит справедливость: он не желает, чтобы страдали невинные. И именно эта справедливость перерастает в акт милосердия: он просит не кары, а спасения и процветания для всей деревни, включая своих врагов. Ответное «Аминь» Пеппоне и его людей — величайшее чудо рассказа. Неверующие, только что преграждавшие путь, теперь невольно присоединяются к молитве, признавая, пусть неосознанно, истинность и всеобъемлющий характер просимого блага.
Финал: всеобщее единение
«Дон Камилло отправился в обратный путь, и когда он вышел на паперть и обернулся, чтобы Христос дал последнее благословение далёкой реке, перед ним оказались: собачонка, Пеппоне, люди Пеппоне и все жители поселка. Включая аптекаря, который был атеистом, но, чёрт возьми, никогда не встречал такого священника, как дон Камилло, который умудрялся сделать Отца Небесного симпатичным!»
Итоговая картина — исполнение обещания Христа о том, что «один» дон Камилло — это «слишком много». Его одиночное шествие привело к всеобщему сбору. Вместо пустой паперти — всё село. Ранг и статус стёрты: здесь и собака, и мэр, и атеист-аптекарь. Фраза об аптекаре — ключевая. Дон Камилло, своим грубым, прямым, полным огня и любви служением, очеловечил образ Бога для скептика. Он показал, что вера — не абстракция, а сила, действующая в самой гуще жизни, с юмором, гневом и бездонным милосердием, и потому притягательная для всех.
И в самом деле, в приведённом отрывке хорошо видно, как спасение предлагается всем, включая даже атеиста-аптекаря. Другими словами, даже неверующие в мире Гуарески не отказываются от действия Благодати. Мир, в котором признаётся царствование Христа, — это мир, чьи духовные и материальные блага распространяются на всё общество, включая и тех, кто не верит.
Финал сцены, где всё селение — от коммунистов Пеппоне до скептика-аптекаря — объединяется в молчаливом принятии благословения, является ярчайшим литературным воплощением этой истины. Это не насильственное обращение, а естественное тяготение человеческого сердца к подлинному центру своего бытия, когда этот центр явлен в мире с такой силой и простотой.
Гуарески создаёт здесь идеальную икону христианской общины: не тоталитарное единство идеологии, а добровольное объединение разнородных людей перед лицом подлинного Блага, явленного на Кресте, и в самоотверженном служении того, кто этот Крест несёт. Благодать не спрашивает партийных билетов; она призывает всех, кто способен сказать «Аминь», на молитву о всеобщем мире и процветании – как духовном, так и материальном.
Рассказ «Преступление и наказание»
В рассказе «Преступление и наказание» карательная ссылка дона Камилло оборачивается мощнейшей демонстрацией того, что подлинная человеческая общность прочнее любых политических барьеров.
Завязка конфликта: оскорбление и месть
«Однажды утром, выйдя на паперть, дон Камилло обнаружил, что за ночь кто-то вывел на белой стене дома священника полуметровыми красными буквами: «Дон Карнайо».
Дон Камилло взял ведро с известью и кисть и принялся закрашивать надпись, но краска была анилиновой, а анилин, если его закрасить известью, только радуется, и проступает наружу, сколько на него ни накладывай. Тогда дон Камилло схватил скребок, и чтобы соскрести всё это, потребовалась добрая половина дня.
Он предстал перед Христом с алтаря белым, как мельник, но в настроении чёрном.
«Если я узнаю, кто это, — сказал он, — я ему так задам, пока палка не превратится в мочало».
«Не драматизируй, дон Камилло, — посоветовал ему Христос. — Это дело рук мальчишек. В конце концов, ничего страшного он тебе не написал!»
«Нехорошо называть священника портовым грузчиком», — возразил дон Камилло. — «Да ещё и прозвище-то меткое, если люди его узнают, так до конца жизни на мне висеть и будет».
«У тебя два хороших плеча, дон Камилло, — улыбаясь, утешил его Христос. — У меня не было таких плеч, как у тебя, а крест пришлось нести, и никого я не бил».
Дон Камилло сказал, что Христос прав, но был не до конца убеждён, и вечером, вместо того чтобы идти спать, затаился в укромном месте и стал терпеливо ждать. И около двух часов ночи, когда на паперти появился тип, поставивший на землю ведёрко и осторожно принявшийся выводить кистью что-то на стене дома священника, дон Камилло не дал ему даже закончить «Д», нахлобучил ему ведёрко на голову и отправил восвояси с молниеносным пинком».
История начинается с типично «маловского» конфликта: мелкое хулиганство встречается с прямым, физическим ответом. Дон Камилло, несмотря на увещевания Христа, действует по своему горячему нраву. Диалог с Распятием подчёркивает пропасть между человеческой жаждой справедливости-мести и христианским идеалом смирения, но также показывает близость и доверительность их отношений.
Эскалация: личная вражда становится политической
«Анилиновая краска — штука проклятая, и Джиготто (один из передовиков Пеппоне), удостоившийся душа из анилиновой краски на голове, вынужден был три дня сидеть дома, растирая лицо всеми моющими средствами вселенной, но потом пришлось выйти на работу, дело уже стало известно, и ему тут же приклеили прозвище Краснокожий. Дон Камилло раздувал огонь, и от злости бедный Джиготто из красного становился зелёным.
Пока однажды вечером дон Камилло, возвращаясь от врача, не обнаружил, что кто-то измазал дрянью ручку его двери, но обнаружил он это, когда было уже слишком поздно. Тогда, не говоря ни «ай» ни «бай», он отправился выуживать Джиготто в трактире и, дав пощёчину, от которой у слона в глазах потемнело бы, прилепил ему на физиономию дрянь с ручки.
Естественно, такие дела мгновенно переходят в политику, и, поскольку Джиготто был в компании пяти-шести своих, дону Камилло пришлось пустить в ход скамейку. Так что той же ночью какой-то неведомый устроил ему серенаду, швырнув петарду перед дверью дома священника.
Шестеро, кого обработала скамейка дона Камилло, лопались от злости и в трактире орали как проклятые, и достаточно было бы пустяка, чтобы вспыхнул пожар. И люди волновались».
Личная обида Джиготто быстро перерастает в коллективный конфликт. В мире Гуарески нет ничего сугубо личного — всё немедленно приобретает политическое измерение («красные» против «клерикалов»). Силовое противостояние нарастает, угрожая перерасти в настоящую войну, что беспокоит уже всё село. Дон Камилло, сам того не желая, становится источником смуты.
Приговор: карательная ссылка
«Так что в одно прекрасное утро дон Камилло пришлось срочно ехать в город, потому что епископ хотел с ним поговорить.
Епископ был стар и сгорблен, и чтобы посмотреть дону Камилло в лицо, ему приходилось поднимать голову.
«Дон Камилло, — сказал епископ, — ты болен. Тебе нужны несколько месяцев покоя в хорошем горном селении. Да, да, умер священник в Пунтароссе, и ты таким образом одним путешествием окажешь две услуги: хорошенько наладишь мне там приход и поправишь здоровье. Потом вернёшься свежим, как роза. Тебя заменит дон Пьетро, молодой парень, который не натворит никаких бед. Доволен, дон Камилло?»
«Нет, монсиньор, но я уеду, когда монсиньор того пожелает».
«Браво, — ответил епископ. — Твоя дисциплина ещё более похвальна, потому что ты без споров соглашаешься сделать то, что тебе не по душе».
«Монсиньор, вам не будет неприятно, если в селении скажут, что я сбежал от страха?»
«Нет, — улыбаясь, ответил старец. — Никто в мире не сможет подумать, что дон Камилло боится. Иди с Богом, дон Камилло, и оставь скамейки в покое: это никогда не христианский аргумент!»
Церковная власть в лице епископа действует мудро и отечески. Наказание (ссылка) оформлено как забота о здоровье, что позволяет сохранить достоинство священника. Последняя фраза епископа — «оставь скамейки в покое» — ключевая: она напоминает, что сила христианина не в физическом превосходстве, а в ином, духовном арсенале. Дон Камилло принимает волю начальства с покорностью, что говорит о его глубокой дисциплине и послушании.
Торжество противника и горечь изгнания
«В селении дело сразу стало известно, и новость принёс на внеочередное собрание сам Пеппоне.
«Дон Камилло уезжает, — сказал Пеппоне. — Переведён в наказание в горное селение, к чёрту на рога. Уезжает завтра в три».
«Отлично! — заорало собрание. — И чтоб он там сдох».
«В конце концов, лучше, что всё так закончилось, — прокричал Пеппоне. — Он вообразил себя Папой-Королём, и если бы остался, пришлось бы задать ему хорошую трёпку. Вся работа сделана за нас!»
«Он должен уехать, как собака! — заорал Бруско. — Дайте людям понять, что завтра с двух до половины четвертого на улицах будет нездоровая атмосфера».
Настал час, и дон Камилло, собрав чемодан, пошёл проститься с Христом с алтаря.
«Мне жаль, что я не могу взять Вас с собой», — вздохнул дон Камилло.
«Я всё равно буду с тобой, — ответил Христос. — Поезжай спокойно».
«Я и вправду натворил такого, за что меня стоит отправлять в ссылку?» — спросил дон Камилло.
«Да».
«Значит, у меня и вправду все против», — вздохнул дон Камилло.
«Все до одного, — ответил Христос. — Даже дон Камилло против тебя и не одобряет то, что ты сделал».
«И это верно, — признал дон Камилло. — Я бы сам себе дал пощёчину».
«Держи руки при себе, дон Камилло. И счастливого пути».
Страх в городах творит чудеса, а в сёлах — чудеса вдвойне, и улицы селения были пусты. Пуста была и маленькая станция. Дон Камилло сел в вагон, и когда поезд тронулся и он увидел, как его колокольня скрылась за клочком деревьев, он почувствовал полную горечь.
«Даже собака обо мне не вспомнила, — вздохнул дон Камилло. — Видно, я не исполнил свой долг священника. Видно, я плохой человек».»
Пеппоне использует ситуацию для политического пиара и запугивания. Кажется, что сила и злоба восторжествовали. Прощание дона Камилло с Христом — момент предельной искренности и суждения о себе. Он чувствует себя покинутым всеми, даже своей паствой. Пустая станция и ощущение полного поражения запечатлевают внутреннюю бездну, в которую он погружён, — это предел его унижения.
Чудо первого прощания: солидарность против страха
«Скорый поезд останавливался на всех станциях и остановился, следовательно, и в Боскетто, который был деревушкой из четырёх домов в шести километрах от селения дона Камилло. И вот внезапно дон Камилло обнаружил, что его купе заполнилось, его прижали к окну, и перед ним оказалось море людей, которые хлопали в ладоши и бросали цветы.
«Люди Пеппоне сказали, что если кто-то покажется в селении в час вашего отъезда, его изобьют дубинками, — объяснил управляющий из Страдалунги. — Чтобы не вышло неприятностей, мы все пришли попрощаться с вами здесь».
Дон Камилло больше ничего не понимал и слышал в ушах адский гул, и когда поезд снова пошёл, он увидел своё купе полным цветов, бутылок, свёртков, узелков, пакетов; а курицы, связанные за ноги, орали на сетках для багажа.
Но заноза оставалась в сердце: «Значит, другие и вправду смертельно злятся на меня, раз они так поступили! Разве им мало было того, что меня выгнали?»
Первое чудо. Запуганные, но верные своему пастырю прихожане находят гениальный способ обойти запрет: они собираются не на своей станции, а на следующей. Это тихий, но массовый акт гражданского мужества и настоящей солидарности. Их дары — не просто продукты, а символы любви и поддержки. Однако дон Камилло, всё ещё находясь во власти обиды, неверно интерпретирует этот жест, думая, что «другие» (противники) ненавидят его ещё сильнее.
Апофеоз: жест Пеппоне — уважение выше идеологии
«Через четверть часа поезд остановился в Боскопланке, последней деревне в пределах коммуны. Здесь дон Камилло услышал, как его зовут, высунулся и увидел перед собой мэра Пеппоне и всю его администрацию в полном составе. И мэр Пеппоне произнёс следующую речь: «Прежде чем вы покинете территорию нашей коммуны, мы желаем передать вам приветствие от населения и пожелание, чтобы ваше выздоровление было быстрым, дабы вы могли вернуться к своей духовной миссии».
Затем, когда поезд снова тронулся, Пеппоне снял шляпу широким жестом, и дон Камилло тоже снял шляпу и так и остался, высунувшись, с шляпой в воздухе, словно памятник Рисорджименто».
Случается второе, большее чудо. Сам Пеппоне, инициатор травли, совершает рыцарский жест. Он является с официальной делегацией на последней станции своей коммуны, чтобы публично, от имени всего населения, пожелать священнику здоровья и возвращения к его духовной миссии. Это акт высочайшего политического и человеческого пиетета. Формальные слова наполняются глубочайшим смыслом: Пеппоне признаёт, что служение дона Камилло важно для всей общины, независимо от политических взглядов. Снятие шляпы — символ уважения, растворяющий вражду.
Финал: обретённый смысл
«Церковь в Пунтароссе стояла на самом верху холма и походила на открытку, и дон Камилло, когда прибыл на место, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий сосной, и удовлетворённо воскликнул: «Немного отдыха здесь, наверху, поставит меня на ноги, дабы мы могли вернуться к своей духовной миссии».
И сказал он это серьёзно, и вправду ему казалось, что это «дабы» стоит больше, чем все речи Цицерона, выстроенные в ряд».
Финал возвращает нас к ключевому слову из речи Пеппоне — «дабы». Теперь оно становится личным девизом дона Камилло, наполненным новым смыслом. Его изгнание превращается не в наказание, а в необходимое отступление для будущего возвращения. Он обретает мир и цель, потому что почувствовал, что его миссия нужна людям, и даже его главный противник вынужден был это публично признать. Горечь изгнания сменяется тихой уверенностью.
Вот как это происходит у Гуарески.
Сначала — конфликт. Дона Камилло переводят в наказание за драку, которую он сам же и спровоцировал. Пеппоне торжествует и, желая унизить священника, запугивает жителей. Дорога до поезда оказывается путём одиночества и горьких размышлений о собственной неудаче.
Но затем происходит чудо. Запуганные, но верные прихожане находят способ выразить свою любовь, обойдя запрет. Их тихий протест — это акт гражданского мужества. И вершиной становится жест самого Пеппоне. Его официальные проводы на границе коммуны — момент высочайшей гражданской поэзии. Партийная линия и личная вражда растворяются в человеческом уважении и признании значимости священника для всей общины без исключения.
Таким образом, мы видим полное подтверждение главной идеи Гуарески: между этими двумя, несмотря на все стычки, существует глубинная симпатия и уважение. Их противостояние — это спор братьев, а не война на уничтожение. И в этой сцене Гуарески показывает, что подлинная общность, скреплённая общей землёй, памятью и незримым присутствием Бога, в конечном счёте сильнее любой доктрины и любой политической вражды. Наказание оборачивается торжеством человеческой связи.
Рассказ «Ноктюрн с колоколами»
В рассказе «Ноктюрн с колоколами» убийца ищет не юридического оправдания, а освобождения от мук совести. Дон Камилло отказывает ему в лёгком отпущении грехов, рискуя жизнью, чтобы не предать истину Таинства. Чудо здесь — это пистолет, давший осечку, но ещё большее чудо — колокола, которые дон Камилло заставляет звонить в праздничный перезвон глубокой ночью: глас Божий, настигающий убийцу в бегах. Это христианский ответ злу: не дешёвое всепрощение, но требовательное прощение, способное вернуть заблудшую душу.
Предчувствие и предупреждение
«Уже некоторое время дон Камилло чувствовал на себе чей-то взгляд. Резко оборачиваясь на дороге или в поле, он никого не видел, но был уверен, что если бы заглянул за изгородь или в кусты, то нашёл бы и глаза, и их обладателя. Пару раз, выйдя вечером и услышав шорох за дверью, он мельком заметил тень.
— Оставь его, — ответил ему со алтаря Христос, когда дон Камилло попросил совета. — Два глаза ещё никому не сделали зла.
— Хорошо бы знать, путешествуют ли эти два глаза сами по себе или в компании третьего глаза, девятого калибра, например, — вздохнул дон Камилло. — Это немаловажная деталь.
— Ничто не может поколебать спокойную совесть, дон Камилло.
— Знаю, Иисус, — снова вздохнул дон Камилло. — Беда в том, что люди, которые так себя ведут, обычно стреляют не в совесть, а в спину».
Рассказ начинается с атмосферы тревоги и скрытой угрозы. Дон Камилло живёт в мире, где политическая борьба часто переходит в насилие. Его диалог с Христом раскрывает два уровня восприятия: божественный призыв к доверию («спокойная совесть») и человеческий, вполне оправданный страх перед физической расправой («стреляют… в спину»). Юмор дона Камилло («третий глаз, девятого калибра») — защитная реакция, но также признак его глубокой связи с земной, опасной реальностью.
Встреча с призраком: убийца, преследуемый совестью
«Дон Камилло, однако, ничего не предпринял. Прошло ещё некоторое время, и однажды поздно вечером, когда он был один в доме священника и читал, он вдруг «почувствовал» на себе взгляд. И взглядов было три: медленно подняв голову, дон Камилло сначала увидел чёрное дуло пистолета, а затем встретился глазами с Блондином.
— Мне поднять руки? — спокойно спросил дон Камилло.
— Я не хочу вам ничего делать, — ответил Блондин, убирая пистолет в карман куртки. — Я боялся, что вы испугаетесь, увидев меня внезапно, и начнёте кричать.
— Понимаю, — ответил дон Камилло. — А ты не подумал, что постучав в дверь, избежал бы всей этой работы?
Блондин не ответил и подошёл к подоконнику. Затем он резко повернулся и сел за столик дона Камилло. Волосы его были растрёпаны, под глазами лежали глубокие тени, а лоб покрывал пот.
— Дон Камилло, — сквозь зубы произнёс Блондин, — того, с заливных лугов, это я прикончил».
Встреча происходит не как конфронтация врагов, а как визит отчаявшегося человека. Пистолет — скорее атрибут его внутренней пытки, чем реальная угроза. Внешний вид Блондина — классический портрет человека, истерзанного совестью. Его признание вырывается наружу как крик души, ищущей не оправдания, а избавления от невыносимых мук. Спокойствие дона Камилло контрастирует с истерикой гостя, подчёркивая роль священника как духовного врача.
Пропасть между законом и совестью
«Дон Камилло закурил сигару.
— С лугов? — спокойно сказал он. — Ну, это старое дело. Дело с политическим подтекстом. Оно подпадает под амнистию. О чём ты беспокоишься? С законом у тебя всё в порядке.
Блондин пожал плечами.
— Плевал я на амнистию, — с яростью сказал он. — Каждую ночь, как только гашу свет, я чувствую его рядом с кроватью.
— Кого?
— Его. Я не могу понять, что это такое!
Дон Камилло выпустил в воздух голубой дым сигары.
— Пустяки, Блондин, — ответил он, улыбаясь. — Послушай меня: спи с включённым светом.
Блондин вскочил на ноги.
— Вам надо идти подшучивать над этим кретином Пеппоне! — закричал он. — А не надо мной!
Дон Камилло покачал головой.
— Во-первых, Пеппоне не кретин, а во-вторых, для тебя я больше ничего сделать не могу.
— Если нужно купить свечей или сделать пожертвование на церковь, я заплачу, — кричал Блондин. — Но вы должны меня отпустить. В конце концов, с законом-то я уже в порядке.
— Согласен, сынок, — мягко сказал дон Камилло. — Беда в том, что амнистии для совести не издавали. Так что здесь мы по-прежнему руководствуемся прежними правилами: чтобы получить отпущение, нужно раскаяться, потом доказать, что раскаялся, а потом сделать так, чтобы заслужить прощение. Долгая история».
Здесь сталкиваются два правосудия: человеческое (политическая амнистия) и Божественное (неумолимый закон совести). Гуарески показывает, что политические лозунги бессильны перед лицом экзистенциальной вины. Блондин хочет не юридического, а экзистенциального очищения. Дон Камилло, с его ироничным советом («спи с включённым светом»), сначала проверяет глубину мук преступника, а затем чётко излагает католическую доктрину покаяния: прощение нельзя купить, его нужно заслужить через истинное раскаяние и искупление.
Пистолет совести
«Блондин усмехнулся.
— Раскаяться? Раскаяться в том, что прикончил того? Мне жаль, что я прикончил только одного!
— В этом вопросе я совершенно не компетентен. С другой стороны, если твоя совесть говорит тебе, что ты поступил правильно, то у тебя всё в порядке, — сказал дон Камилло, открывая книгу и кладя её перед Блондином. — Видишь, у нас очень чёткие правила, без исключений для политических мотивов. Пятая: не убивай. Седьмая: не кради.
— При чём тут это? — таинственным голосом спросил Блондин.
— Ни при чём, — успокоил его дон Камилло. — Мне просто показалось, что ты сказал мне, будто под предлогом политики ты прикончил его, чтобы забрать его деньги.
— Я этого не говорил! — закричал Блондин, выхватывая пистолет и направляя его в лицо дона Камилло. — Я этого не говорил, но это правда! Да, это правда, и если у вас хватит смелости кому-нибудь об этом рассказать, я вас прикончу!
— Мы такие вещи не рассказываем даже Господу Богу, — успокоил его дон Камилло. — Ему они и так известны лучше всех».
Дон Камилло совершает психологический прорыв. Его, казалось бы, невзначай брошенная фраза о корыстном мотиве — это ловушка для совести. Блондин, потрясённый тем, что его тайный, самый низменный мотив угадан, выплёскивает правду. Пистолет теперь направлен не как угроза, а как отчаянная попытка заглушить голос совести, который говорит устами священника. Дон Камилло остаётся невозмутимым, напоминая, что истина уже известна Богу, и от неё не спрятаться.
Испытание веры: осечка как чудо и отказ от дешёвой благодати
«Блондин, казалось, успокоился. Он разжал руку и посмотрел на пистолет.
— Вот растяпа! — воскликнул он со смехом. — Я даже не заметил, что стоит предохранитель.
Он повернул курок и взвёл пистолет.
— Дон Камилло, — странным голосом сказал Блондин, — мне надоело видеть того возле своей кровати. Здесь два варианта: либо вы отпускаете мне грехи, либо я вас застрелю.
Пистолет слегка дрожал в его руке, и дон Камилло побледнел, глядя Блондину в глаза.
— Господи, — мысленно сказал дон Камилло, — этот пёс взбешён и выстрелит. Отпущение, данное в таких условиях, ничего не стоит. Что мне делать?
— Если боишься, отпусти ему, — прозвучал голос Христа.
Дон Камилло скрестил руки на груди.
— Нет, Блондин, — сказал он.
Блондин стиснул зубы.
— Дон Камилло, дайте мне отпущение, или я стреляю!
— Нет.
Блондин нажал на курок, и курок щёлкнул. Но выстрела не последовало».
Это центральный момент рассказа — испытание веры и принципов. Блондин требует «дешёвой благодати» — прощения под дулом пистолета, как магического акта, который снимет симптомы, не касаясь причины болезни. Даже Христос, понимая человеческий страх дона Камилло, даёт ему «разрешение» уступить. Но дон Камилло отказывается. Для него Таинство исповеди — не формальность, а встреча с абсолютной Истиной, которую нельзя осквернять ложью и принуждением. Его «нет» — это акт величайшего мужества и верности своему служению. Чудо осечки — это Божественное подтверждение его правоты: Бог защищает того, кто остаётся верен Истине даже ценою жизни.
Ответ Церкви: удар кулака и звон колоколов
«Тогда дон Камилло сам нанёс удар — один удар: и удар достиг цели, потому что кулаки дона Камилло никогда не давали осечки. Затем он бросился на колокольню и в одиннадцать часов ночи звонил в колокола праздничным перезвоном двадцать минут.
И все сказали, что дон Камилло спятил: все, кроме Христа на алтаре, который покачал головой, улыбаясь, и Блондина, который, как безумный, мчась через поля, добежал до берега реки и уже собирался броситься в чёрную воду; но звук колоколов настиг его и остановил. И Блондин повернул назад, потому что услышал как бы новый для себя голос».
Ответ дона Камилло двуедин. Первый удар — это ответ человеческий, почти языческий, восстановление справедливости и обезвреживание преступника. Но главное действие — духовное. Праздничный перезвон глубокой ночью — это безумие с точки зрения мира («все сказали, что дон Камилло спятил»). Но для Бога и для гибнущей души это — спасательный сигнал. Колокола становятся материальным воплощением голоса Божьего, который настигает Блондина в самый отчаянный момент, когда тот уже готов на самоубийство. Этот звон — не суд, а призыв, напоминание о милосердии, которое всё ещё возможно. Он пробуждает в Блондине «новый голос» — зарождающееся покаяние.
Два чуда: мирское и духовное
«И это было настоящим чудом, потому что пистолет, который даёт осечку, — это факт из мира сего, а история о священнике, который начинает звонить в колокола праздничным перезвоном в одиннадцать ночи, — это уже дело из совсем другого мира».
Финальное противопоставление Гуарески гениально. Осечка пистолета — случайное, хотя и поразительное событие в мире материальных причин и следствий. Но ночной звон колоколов — это вторжение иного порядка бытия в привычный ход вещей. Это чудо не физическое, а духовное и символическое. Оно не меняет законы баллистики, но меняет направление человеческой души. Именно такое чудо — чудо обращения, пробуждения совести — и есть для Гуарески подлинное свидетельство действия Бога в мире.
Здесь видна воля спасти души, вернуть души к Богу, пробудить покаяние. Это и есть христианский ответ злу, ответ добра на зло. Речь идёт не столько о том, чтобы наказать, возненавидеть, покарать, но о том, чтобы вернуть заблудшую овцу на истинный путь.
Дон Камилло в этом рассказе предстаёт как истинный пастырь, для которого спасение души преступника важнее собственной безопасности. Его отказ дать отпущение — это не жёсткость, а требовательная любовь. Он понимает, что ложное прощение только заглушит муки совести на время, но не исцелит душу. Рискуя жизнью, он заставляет Блондина столкнуться с полнотой его вины и невозможностью лёгкого пути.
Колокольный звон становится символом этой любви. Это голос Церкви, которая не гонится за сбежавшей овцой с ружьём, а зовёт её непонятным для мира, но понятным для страдающей совести языком праздника, надежды и прощения. Спасение приходит не через отрицание наказания (удар кулаком), а через его соединение с призывом к милосердию (звон колоколов). В этом — вся глубина католического миросозерцания Гуарески: благодать не отменяет справедливость, но прорастает через неё, чтобы даровать подлинное, а не мнимое освобождение.
Продолжение следует…
Анджело Лорети