Автор: Пятая публикация из авторского цикла Анджело Лорети, посвященного итальянскому писателю, журналисту и карикатуристу XX века Джованнино Гуарески.
Всемирная слава историй о доне Камилло заслонила для многих многогранность таланта Гуарески. Однако он оставил обширное и разнообразное наследие: другие романы и рассказы, едкие карикатуры и бескомпромиссную публицистику. По глубине, тонкой иронии и подлинному гуманизму многие из этих работ не только не уступают, но и превосходят его главный бестселлер.
Ранние эксперименты: «Судьба зовется Клотильдой»
Ещё до создания «Малого мира» Гуарески проявил себя как виртуозный мастер юмора и литературной стилизации. Его второй роман, «Судьба зовется Клотильдой» (Il destino si chiama Clotilde, 1942), представляет собой совершенно иную, но не менее блестящую грань его таланта.
Этот «роман любви и приключений», как обозначил его сам автор, — по-настоящему эксцентричная и бурлескная история. Действие переносит нас в 1885 год в вымышленный южноамериканский городок Нью-Слип. Сюжет вращается вокруг троицы друзей — надменного авантюриста Фильи Марио Дубльэ, везунчика Сеттембре Норда и поэта-романтика Пио Бис — которых коварная и очаровательная Клотильда Тролль заманивает в ловушку на таинственный остров Бест. Там их ждут контрабандисты, погони, тюремное заключение в Нью-Йорке и, конечно, невероятные любовные перипетии.
Хотя на первый взгляд история кажется неправдоподобным фарсом, в ней раскрываются ключевые для Гуарески темы. Это притча о судьбе и свободе воли, где сама Клотильда олицетворяет неумолимый рок, переигрывающий все человеческие планы. Это история о гордыне и смирении: главный герой, Фильи Марио, «человек со стальным характером» и «самый несчастный человек на свете», отчаянно сопротивляется своей очевидной любви к Клотильде, пока судьба (и её собственная настойчивость) не заставят его капитулировать: человек обретает себя, только признав свою немощь перед лицом более высокой силы, будь то судьба, любовь или благодать.
Любопытно, что в романе появляется мотив взгляда свыше: родители Фильи Марио, уже умершие, наблюдают и даже заключают пари на исход событий, словно предвосхищая будущий образ говорящего Распятия из «Малого мира». А вставная новелла-дигрессия, где рассказчик (явно сам Гуарески) делится воспоминаниями о своей молодости в Южной Америке, придаёт повествованию автобиографическую глубину и фирменную интонацию доверительной беседы.
В «Судьба зовется Клотильдой» Гуарески проявил себя блестящим мастером универсальной комедии положений, способным с одинаковой лёгкостью пародировать авантюрный роман и исследовать вечные вопросы человеческого сердца.
Сатира на социальные коды: «Муж в интернате»
Если «Клотильда» — это стилизация, то «Муж в интернате» (Il marito in collegio, 1944) — это уже острая, реалистичная социальная сатира. Обе книги показывают Гуарески как блестящего автора «человеческих комедий», способного на утончённое высмеивание общественных условностей.
Ниже представленный отрывок из «Муж в интернате» — блестящий пример сатиры Гуарески на попытки насильственной «цивилизации» человека из народа.
Простой рабочий Камилло, женившийся на аристократке Карлотте, становится объектом чудовищного педагогического эксперимента. Его новые родственники, буржуа из семьи Маделлис, пытаются обтесать его, как дикий камень, превратив в «приличного мужа» через изучение высшей математики светских манер — правил обращения со столовыми приборами. Гротеск здесь — в абсолютной серьёзности, с которой они подходят к этому «проекту». Их мир — это мир искусственных, оторванных от жизни кодов, где умение есть омара важнее человеческой сути. Камилло же, с его естественными, пусть и грубыми, реакциями, становится живым укором этой системе.
Курс молниеносного «перевоспитания»
«Нужно честно признать, что Джузмария никогда не оставляла Камилло без своей помощи за всё время обеда. Но даже самый дивный дворецкий не может творить чудеса. Он не может предотвратить того, чтобы вверенная его заботам персона не попыталась донести до рта суп вилкой или не попыталась раскрыть устрицу, раздавив её створки щипцами для орехов, или не настаивала бы на том, чтобы чистить яблоко ложкой.
В конце концов, когда Камилло, извинившись перед всеми, заперся у себя в комнате, семейство Маделлис подвело итоги.
— Предварительный экзамен был удовлетворительным, — сказала донна Лео. — Наш человек — грубиян, нужно начинать с нуля.
Были предложены различные системы; в конце концов одобрили идею Эдо.
— Это девственный ум, — сказал Эдо, не лишённый известной практической сметки, — и не стоит его перегружать. Надо действовать постепенно. Нельзя требовать, чтобы он научился обращаться с двадцатью разными блюдами одновременно. Начнём с самого лёгкого блюда и будем настаивать до тех пор, пока он не овладеет предметом.
Так Камилло на следующее утро начал завтракать в отдельной комнатке, и на первый завтрак получил чашку бульона с гренками. На обед — три чашки бульона с гренками. Три дня Камилло питался исключительно чашками бульона с гренками и в конце концов, благодаря также вежливым наставлениям Эдо, сумел более-менее справиться. Ещё три дня Камилло питался исключительно закусками и, поскольку Робинии (его преподавательнице закусок) это показалось сложным, Камилло получил дополнительные занятия вне приёма пищи.
Потом начался курс бифштекса под руководством Гастона; затем курс супа, преподаватель тетя Фламиниа; потом курс рагу, преподаватель тётушка Робиния; затем курс фруктов, преподаватель тетя Элизабетта. Спустя пятнадцать дней Камилло добрался до десерта и задержался на десертах ещё три дня под личным наблюдением донны Лео.
Камилло теперь с нетерпением ждал кофе: кто знает, не Карлотта ли будет вести у него курс кофе.
— Джентльмена узнают за столом, — объяснил ему Эдо, когда Камилло робко поинтересовался о Карлотте. — Карлотта должна узнать вас как джентльмена, чтобы оценить вас так, как вы, несомненно, желаете. Когда вы будете в состоянии непринуждённо съесть обед, вы сядете за стол со всеми нами и увидите Карлотту. Не раньше».
Провал системы и абсурдный вывод
Комический эффект достигает пика, когда педагогическая система даёт сбой. Натаскиваемый на отдельные «предметы» (бульон, бифштекс, суп), Камилло оказывается в полной прострации перед полным обедом, где все эти блюда подаются вместе. Его попытки применить выученные навыки не к тем объектам (есть рагу вилкой для рыбы, насаживать виноградину на вилку, чтобы её почистить) оборачиваются фарсом. Это не просто насмешка над невежеством простака, а тонкая сатира на любой формализованный, механистичный подход к воспитанию, игнорирующий целостность человеческой природы и здравый смысл. Абсурдный, но логичный с точки зрения этой системы вывод — отправить взрослого мужчину в интернат — доводит сатиру до гениального гротеска.
Катастрофа на экзамене и «рациональное» решение
«Спустя дней двадцать донна Лео решила подвергнуть Камилло итоговому экзамену. Но здесь и проявился фундаментальный недостаток дидактической системы: три дня подряд Камилло ел исключительно бифштексы, ещё три — исключительно супчики и так далее; но спустя двадцать дней, поставленный перед всеми предметами одновременно, он немного запутался. Он безупречно орудовал рыбным прибором, да, но использовал его, чтобы есть рагу из куропаток, и аналогично изворачивался, вплоть до попытки почистить виноград, наколов его на вилку.
Это была одна из самых серьёзных катастроф года, и Джузмария была на грани обморока.
Карлотта смотрела на него на протяжении всего обеда с отвращением и в конце концов, когда ей в лицо шлёпнулась устрица, которую Камилло пытался разрезать ножом, воскликнула:
— Вы делаете успехи! Сперва вы ограничивались тем, что кидались в меня букетиками цветов; теперь мы дошли уже до устриц. Продолжайте в том же духе, и вы дойдёте до того, что швырнете в меня шкаф!
Камилло вышел, понурив голову, и пошёл размышлять в одиночестве о своём позорном поражении, пока собирался семейный консилиум.
— Нельзя извлечь ничего путного из данного индивида, следуя этим эмпирическим системам, — сказала донна Лео. — Нужен метод рациональный и постоянный надзор. Его нужно перевоспитать силами специалистов, иначе мы никогда не сделаем из него представительного мужа.
— Не вижу, как это можно сделать, — заявил Гастон, разводя руками, — после моих уроков даже лошадь научилась бы есть бифштекс, как полагается!
— Нужно подойти к проблеме энергично: система есть, и я в ней уверена, — настаивала донна Лео.
Все смотрели на неё с беспокойством.
— Мы отдадим его в интернат! — пояснила донна Лео.
— В его-то годы? — изумился Гастон. — Ни один директор интерната не примет его!
— Для донны Леониды Маделлис всегда найдётся тот, кто готов сделать исключение.
— Дело в том, согласится ли этот тип, — возразил Эдо, не лишённый известной практической сметки.
— Для Карлотты Вондер всегда найдётся тот, кто готов совершить глупость, — заявила Карлотта. — Я беру это на себя. Пойду поговорю с ним сейчас же.
Карлотта направилась к двери, и тетя Фламиниа пришла в ужас:
— Карлотта! Одна в комнате мужчины?
— Не бойся, мама: это не мужчина, это мой муж».
Меланхоличная и автобиографическая линия: «Записки» и «Наблюдения обывателя»
В «Записках» (Lo Zibaldino) рассказ «Первая любовь» — образец тонкого лиризма, смешанного с ироничной дистанцией взрослого человека, оглядывающегося на свою юность. Рассказчик, «жирный, уже не юноша и отец многочисленного Альбертино», погружается в воспоминания о себе семнадцатилетнем — «проворном, как газель, беззаботном и холостом». Это путешествие во времени окрашено не столько ностальгией, сколько тёплым, снисходительным юмором по отношению к собственному наивному и напыщенному «я». Стиль Гуарески здесь меняется: это уже не резкая сатира, а мягкая, почти чеховская мелодия, фиксирующая трогательные и комичные контрасты между романтическими позами юного мечтателя и прозаической, а иногда и болезненной реальностью (удары по голове и ноге).
Пролог и встреча
«Вот ещё один год готовится пройти. Стареешь, и в душный полдень жизни заманчиво искать прохлады юности и окунуться в воспоминания о времени минувшем. Вернуться, например, к первой любви.
Сегодня, жирный, уже не юноша и отец многочисленного Альбертино, некогда я был проворен, как газель, беззаботен и холост. Мне было семнадцать лет, стоял июль, и я шёл в одиночестве по горной тропинке.
Так я оказался в зелёной лощине, полной до краёв тишиной, и дама предстала передо мной внезапно, как в поэзии Гоццано. Но не на велосипеде: дама спускалась мне навстречу пешком, одетая в белое с большими воланами на юбке и белым зонтиком, слегка оттенявшим её лицо. Она была высока, с важными бёдрами, а я тогда женщин понимал лишь такими, с обилием тканей, и был ослеплён.
Она остановилась передо мной и нежным, томным голосом спросила дорогу до селения. Я ответил, что и сам туда направляюсь, и предложил свою компанию.
По дороге дама с большим изяществом удивилась, что я, столь юный, слоняюсь один по этим меланхоличным пустошам. Мне было семнадцать лет, и я двигался с не слишком большой ловкостью в своих первых длинных брюках: зато с ловкостью съедал полкило каштановой лепёшки на завтрак и тазик супа дважды в день. Обожал рожки и сушёные каштаны.
«Ненавижу шум», — вздохнул я. «Одиночество питает мои думы».
Нежное и величественное создание обеспокоилось: «Вы много размышляете?».
Я шёл, опустив голову, потухшая сигарета прилипла к уголку рта, и палкой, подобранной незадолго до того, обезглавливал лютики и обрывал ветки с кустов можжевельника вдоль тропы. Чёлка спускалась мне на лоб.
«Возможно, слишком», — горько ответил я. И помню, что как раз в тот миг я получил сильный удар головой о проклятую ветку, что коварно нависала над тропинкой, а я, переполненный скепсисом и с опущенной головой, не мог её увидеть.
«Вы несчастны?» — с участием спросила меня дама, в то время как на лбу я чувствовал, как растёт немалая шишка.
Я нанёс мощный удар по кустику, но промахнулся, и палка обрушилась мне, словно туча, на косточку правой ступни.
«Допустим, что счастье существует в этом бестолковом мире», — объяснил я спокойным голосом, в то время как мне хотелось кричать от боли, — «меня можно считать несчастным».
«Вы, должно быть, сильно любили и много страдали», — вздохнула дама.
«Возможно», — ответил я.
Дама согласилась, что я загадочен и что говорю не так, как все прочие мужчины.
Я оставил даму у ворот прекрасной виллы неподалёку от селения.
«Благодарю вас, уважаемый…» — сказала она мне, улыбаясь. И вздох приподнял её дивную и мощную грудь, которая на мгновение поднялась так, что наполовину скрыла её прелестное лицо.
Удар по косточке был ужасен, и я прилагал усилия, чтобы идти: но чувствовал себя лёгким, как бабочка. Мне было семнадцать лет, я был Джованнино, всего лишь Джованнино, проворный, как газель, и женщина вздохнула из-за меня».
Романтика и комическое разоблачение
Вторая часть истории — шедевр комического построения. Юный Джованнино, убеждённый, что стал объектом страсти таинственной дамы, разворачивает целую кампанию: подкупает садовника, сочиняет за ночь интимный дневник, наполненный высокопарными стихами и намёками, и играет роль рокового, страдающего романтика. Нарастание романтического пафоса (вздохи, слёзы, цитаты о «бессмертной любви») идёт параллельно с проникновением в реальное, комически-приземлённое положение дел. Садовник раскрыл всю абсурдность ситуации: объектом воздыханий юного поэта оказалась жена этого самого садовника, сварливая и скупая женщина. Романтический флёр мгновенно рассеивается, оставляя после себя не горечь, а светлую, «поучительную» улыбку. Гуарески показывает, как юность облекает самые обыденные вещи в одежды высокого чувства, и как это прекрасно — даже если объект любви оказывается совсем не тем, кем казался.
Идиллия и пробуждение
«На следующий день я долго бродил в окрестностях виллы: даму не было видно, но я собрался с духом и дошёл до ограды. Садовник, маленький, заморенный человечек с большими усами, сгорбленный и в огромной соломенной шляпе на голове, приводил в порядок клумбы. Я окликнул его шёпотом и протянул две лиры. Я спросил, покраснев, не выходила ли дама.
«Нет, к моему несчастью», — прошептал человечек. «Должно быть, у неё сегодня дьявол в голове. Уже второй раз заставляет меня перекапывать эту клумбу».
Я ушёл с сердцем, полным смятения: женщина страдала из-за меня!
Тогда я был молод и честен: тут же принялся страдать за неё. Я бродил, кроме того, вокруг виллы, но дамы не видел, и та ночь была бесконечной. Рано утром я вернулся к вилле, и друг-судьба пожелал, чтобы я тут же снова увидел садовника: он мыл огромного пса в канаве рядом с оградой, и время от времени тварь дёргалась и отправляла его кувырком.
Добрый Бог влюблённых работал на меня: я приблизился и, схватив зверюгу за ошейник, крепко её удерживал. Человечек был мне очень благодарен и смог спокойно вымыть животное. В конце он осторожно огляделся, потом уставился на меня умоляющими глазами. На собаке был намордник: я зажал его башку между ног и, помогая себе платком, удерживал его пасть сомкнутой. «Действуйте», — сказал я. Человечек отступил на шаг, потом решительно нанёс мощный пинок в заднюю часть проклятого животного.
Я тогда был молод и крепок: к тому же был влюблён и удержал бы даже льва от крика. Я удерживал пса четыре или пять минут, потом, когда решил, что он успокоился, отпустил.
«Благодарю вас», — сказал мне садовник, — «вы продлили мне жизнь на два года».
Я спросил его тогда, не выходила ли дама, и человечек прошептал мне, что она выйдет через полчаса. Теперь у меня был союзник. Я пошёл и сел под деревом на аллее, ведущей к вилле, и принялся строчить карандашом в своей записной книжке. Сигарета прилипла к самому краю горькой складки моих губ, а волосы вихрились на лбу. Я был погибшим человеком.
Внезапно передо мной оказалась дама, одетая в голубое. Она улыбнулась мне с высоты своей дивной груди и спросила, что я делаю.
«Набрасываю несколько беглых заметок для моего интимного дневника», — объяснил я, вставая и нервным жестом отбрасывая сигарету.
«У вас есть интимный дневник? Почему бы вам не дать мне его почитать?»
«Пустяки, госпожа: мимолётные мгновения несчастной душонки», — объяснил я ей с грустью. Потом, поскольку она настаивала с нежной настойчивостью, я пообещал, что на следующий день принесу ей интимный дневник. «Я буду здесь, около сумерек», — заключил я.
Я работал как проклятый весь день, всю ночь и до сумерек следующего дня: нелегко на пустом месте выдумать интимный дневник. Я исписал целую тетрадь, потом её измял, посидел на ней, чтобы придать ей вид старой, и вечером вручил книжонку даме.
Она была одета в чёрное, и неверный свет окутывал её тайной.
«Почему эти последние страницы скреплены булавкой?» — томно спросила она.
«Я бы предпочёл, чтобы вы их не читали», — объяснил я, опуская голову. «Там речь о вещах слишком сокровенных».
Это были десять страниц, где говорилось о даме и которые начинались как раз первыми строками нежной поэзии: «Средь полос зелёно-жёлтых — несметных дроков — прекрасная альпийская дорога — спускалась в долину…». Там была наша встреча, там были мои мечты, эскизы описания её красоты, лирические отрывки, набухшие любовью, планы долгих поцелуев и томных ласк. Всё заканчивалось поэтично, как и начиналось: «Контесса, что есть жизнь? — Тень мимолётного сна — короткая сказка окончена — бессмертна лишь любовь!».
«Доброй ночи, уважаемый», — прошептало нежное создание, протягивая мне белоснежную руку, в то время как грудь её вздымалась, достигая прелестных губ.
«Доброй ночи, уважаемая», — прошептал я томно, целуя белоснежную руку.
На следующее утро я пришёл к вилле со стороны полей. Садовник стирал свои рубахи в кадке позади дома.
«Сменили профессию?» — спросил я его шутливо, предлагая сигару.
«Надо как-то устраиваться», — ответил человечек.
Мы поговорили о том о сём: но мне важно было узнать что-то о даме. «Она выходила?» — спросил я с небрежностью.
Человечек сделал знак, что нет, потом помолчал несколько мгновений. В конце огляделся и прошептал мне в величайшей тайне: «Должно быть, она влюблена».
«Влюблена?»
Человечек кивнул головой. «Она всё утро перелистывает книжонку, написанную от руки, и всё спрашивает у некой контессы, что есть жизнь, и твердит, что это тень мимолётного сна и так далее, заключая, что важна лишь любовь. Это ваших рук дело?»
Я пожал плечами. Потом спросил с небрежностью: «Что она за тип?».
Человечек развёл руками. «Женщины, женщины!» — воскликнул он. «Если хотите, чтобы я сказал вам правду, по-моему, все женщины одинаковы».
«Понимаю, понимаю», — сказал я. «Не знаете, выйдет ли она?»
Он не знал.
Счастливое вдохновение заставило меня затаиться в сумерках у подножия привычного дерева на аллее: дама предстала передо мной одетая в пурпурное. Она протянула мне интимный дневник. «Бессмертна лишь любовь», — вздохнула она. И глаза её наполнились слезами.
Небо было всё в огне. «Я так несчастна», — всхлипнула дама. «Ваши слова потрясли меня… Вы взволновали меня, уважаемый!»
«Вы никогда не будете страдать так, как страдаю я», — сказал я с отчаянной улыбкой.
«Молчите! Молчите, ради Бога!»
Я пнул дерево и взъерошил волосы на лбу. «Проклятый мир!» — воскликнул я с гневом.
Дама посмотрела на небо слезящимися глазами: «Уехать далеко, где лишь звёзды могли бы видеть меня… Подальше от этих косных и злонравных людей… Жить! Жить своей жизнью!» — воскликнула она с отчаянием. «Доброй ночи, синьор Джованнино…»
«Доброй ночи, уважаемая. Завтра вечером?»
«Кто знает».
Я видел, как она удаляется.
В тот же вечер в селении я встретил садовника с мешком картошки на плече: я усадил его со мной в трактире, угостил выпивкой. Я хотел знать всё о женщине, что столь стремительно вошла в мою жизнь. Я проводил его до дома, и мы довольно долго болтали. «Что она за тип?» — спросил я его в конце.
Человек остановился. «Стерва!» — сказал он угрюмо. «Если бы я мог обойтись с ней хотя бы раз так, как с её проклятой собакой, я бы почувствовал себя заново рождённым. Ей никогда ничего не нравится, она заставляет переделывать всё по двадцать раз, у неё полно денег, и она скупа, как гарпия, чтоб гром её поразил».
Мы уже подошли к вилле: одно окно ещё светилось, и кто-то играл на пианино.
«Я никогда не видел её мужа», — сказал я. «Она, что, вдова?»
«Нет, к несчастью!» — вздохнул человечек.
«Кто её муж?» — с небрежностью спросил я.
«Я», — ответил, почти извиняясь, человечек.
Я поспешно ушёл, в то время как в вечернем воздухе летели ноты Шопена. Тогда я был проворен, как газель, и звали меня Джованнино, и первую любовь никогда не забываешь. Что и прекрасно, и поучительно».
Таким образом, за пределами «Малого мира» открывается целая вселенная Гуарески-юмориста. От эксцентричной притчи о судьбе и любви до язвительной сатиры на общественные предрассудки — его раннее и «побочное» творчество доказывает, что его дар выходил далеко за рамки деревенской хроники, что Гуарески был прежде всего исследователем человеческой природы во всех её проявлениях, а его неизменным оружием был юмор, рождённый из глубокого понимания и безграничной любви к человеку со всеми его противоречиями.
Продолжение следует…
Анджело Лорети
Изображение: коллаж обложек издательства Rizzoli