Автор: Где рождается писатель? В учебных классах престижных университетов или в поле, где ветер шепчет древние сказания? Карло Сгорлон выбрал второе. В первой публикации из мини-цикла, посвященного этому итальянскому писателю, Анджело Лорети рассказывает о его детстве, в котором школа была лишь досадной помехой настоящей жизни, о выборе в пользу периферии вместо столичной карьеры и о вере, которая оказалась шире любых определений. Познакомьтесь с истоками мира, где миф дышит рядом с Евангелием, а «язычник, верующий во Христа» пишет романы как акты милосердия.
Истоки: мир каменных хуторов
Карло Сгорлон родился в 1930 году в Кассакко, в провинции Удине. Детство и юность, проведённые во фриульской деревне, заложили фундамент всего его творчества. Здесь он впитал архаичную, доиндустриальную культуру края — её мифы, суеверия и особое, почти сакральное отношение к мирозданию. По обычаю того времени мать родила его в доме свекрови-повитухи: под кровом бабушки и начался его земной путь.
Его детство прошло в атмосфере почти абсолютной свободы среди детей крестьян. Он мало посещал школу, учился урывками, сдавая экзамены экстерном, чтобы вновь погрузиться в стихию деревенской жизни с её играми, сказками и древними ритуалами. Эти годы навсегда впечатали в него матрицу крестьянской цивилизации — её этику бережливости, благоговейное отношение к природным циклам и мифопоэтическое восприятие реальности.
Образование и выбор пути
Лишь в средней школе в Удине, благодаря блестящей учительнице литературы, в нём пробудилась страсть к слову. Стремясь помочь многодетной семье, талантливый юноша выиграл конкурс в престижную Высшую нормальную школу в Пизе — кузницу итальянской интеллектуальной элиты. Казалось, его ждала блестящая академическая карьера. Он защитил диссертацию по Францу Кафке, чьи религиозно-экзистенциальные поиски были ему внутренне близки, и стажировался в Мюнхене.
Однако Сгорлон избрал иной путь. Он вернулся в Удине и до конца жизни работал школьным учителем литературы. Этот выбор был принципиальным: он сознательно оставался на периферии столичной литературной жизни, рядом со своей духовной «почвой». Параллельно с преподаванием началась его тихая, но неуклонная писательская работа. Его брак с учительницей Эддой Агаринис стал для него надёжной гаванью и опорой.
Творческая эволюция: от невроза к эпосу
Его литературный дебют был скромным. Первый зрелый роман, «Ветер в винограднике» (1960), уже нёс в себе зародыши будущих тем: лиричный реализм, погружение в исчезающий крестьянский мир, чувство экологической гармонии между человеком и природой — в эпоху, когда все говорили лишь о промышленном буме.
Недолгое время Сгорлон отдавал дань модной «невротической» прозе («Кресло» , «Ночь паука-оборотня» ). Однако к семидесятым годам в нём произошёл решительный перелом. Роман «Луна цвета аметиста» стал переходным: в нём появляется фигура носителя жизненной силы, преображающего окружающих. Сгорлон осознал, что его призвание — не в описании одиноких страдальцев, а в создании эпических полотен, где личность обретает смысл в общине, в единении, в причастности к судьбе народа.
Рождение эпика: в защиту мифа и общности
Сгорлон сознательно вернулся к эпосу как форме, способной выразить коллективную судьбу и память. Вопреки утверждениям современной ему критики о «невозможности эпоса сегодня» он писал против течения. Его родной край стал универсальной моделью для осмысления ключевых тем: встречи культур, исторической травмы, созидательного труда как ответа хаосу, тоски по Дому — tal forest. В эпоху господства материалистического, неореалистического или авангардного дискурса Сгорлон стремился вернуть слову его мифотворческую, исцеляющую силу. Он не ладил с радикальным неоавангардом. Для него письмо не должно было сводиться к герметичному эксперименту.
«Я считал себя рассказчиком, ремесленником истории, — говорил он, — который хотел творить акты любви и милосердия по отношению к людям».
Прорывом стал роман «Деревянный трон» (1973), удостоенный премии «Кампиелло». Это была «крестьянская и авантюрная сказка», история поиска корней, в которой герой сознательно встраивается в традицию устного сказительства. Успех книги подарил Сгорлону национальную известность.
За ним последовала целая серия романов, выстроивших грандиозный фриульский эпос: «Боги возвращаются» (1977) — манифест возвращения к корням и мифу; «Медная карета» (1979) — семейная сага через поколения; «Армия потерянных рек» (1985, премия «Стрега») — трагическая история встречи фриульцев и казаков в конце Второй мировой войны; «Большая фойба» (1992) — эпос об истрийской трагедии; «Последняя долина» (1987) — библейская притча о техногенной катастрофе.
Католичество Сгорлона: вера за пределами ярлыков
Наклеить на Карло Сгорлона ярлык «католический писатель» действительно проблематично. Сам он никогда так себя не определял, а его проза являет собой религиозность особого рода — с ощутимым пантеистическим оттенком, с открытостью к дохристианским мифологическим пластам, с почти благоговейным отношением к «бесконечной тайне бытия».
Внешние признаки, казалось бы, говорили об обратном. Регулярное посещение Мессы — каждую субботу вечером, в церкви Сан-Квирино, вместе с женой Эддой. Активная, деятельная благотворительность: он передал авторские права на свои книги дому милосердия «Каза Иммаколата» дона Эмилио Де Ройа, не говоря уже о тысяче других каналов щедрости, которые писатель открывал вместе с супругой. В прощальной проповеди настоятель Сан-Квирино дон Клаудио Комо назвал его «человеком милосердия», чья вера выражалась в любви к людям, в чувстве сакральности бесконечной тайны бытия, в «холистической», целостной вере, объемлющей душу и тело, человека и природу.
Однако сам писатель считал христианство — цитата — «религией не для обычных людей, а для святых». И не осмеливался называть себя католиком и даже христианином. Его духовность простиралась дальше церковной ограды. Она вбирала в себя и христианское откровение, и дохристианское, языческое чувство мира, и мистику Востока, и теософские искания. В статье Луки, появившейся на сайте L’Occidentale через год после смерти писателя, читаем, что Сгорлон был скорее «язычником, верящим во Христа». Его интересовала не столько догматика, сколько «бесконечная тайна бытия» — та самая, которую он слышал в гуле раковины Анатая. И еще:
«Карло Сгорлон ушел от нас год назад. Он оставил земле свои смертные останки 25 декабря 2009 года, и тем, кто знал и любил его, это показалось очень гармоничным — что день его ухода пришелся на Рождество. Писатель, возможно, наиболее преданный чувству священного среди современников, умер именно в день рождения Иисуса Христа. И всё же он не осмеливался называть себя ни католиком, ни христианином, поскольку, цитата: «Это религия не для обычных людей, а для святых». Однако он признавал, что вся его жизнь и творчество полностью пребывают в рамках христианской культуры и этики, с некоторыми отклонениями в теософию и политеистическое обаяние. Возможно, более чем христианином, он был язычником, верующим во Христа, как говорил о себе колумбийский философ Гомес Давила».
Никого не удивляло, что Элио Витторини — сперва фашист, потом коммунист — отвергал книги Сгорлона, ибо чувствовал в них оплакивание смерти Бога.
Сгорлон не ладил с неоавангардом Сангуинетти и Балестрини. Для него письмо не должно было сводиться к герметичным экспериментам, закрытым для коммуникации с другим. Он считал себя рассказчиком, ремесленником повествования, который хотел творить «акты любви и милосердия по отношению к людям, — а отнюдь не войну против предшествующей литературы». Таких писателей сегодня клеймят традиционалистами, консерваторами, ретроградами.
А есть те, кто мыслит литературу как войну против предшествующей литературы, классовую борьбу на культурной почве против писателей «буржуазных», религиозных, средневековых, — которых надлежит стереть.
Убежденный, что подлинная оригинальность коренится в возвращении к истокам, Сгорлон был чужд культу становления и прогресса. Он любил то, что пребывает за пределами исторического пути: архетипы, этику, эпос, мифы, сказки, саги. И, будучи консерватором не только эстетическим, но и жизненным, он был против развода и до конца утверждал, что «добровольный аборт — это убийство».
Он не уставал напоминать, сколь сильно атеистический менталитет несет на себе печать материализма XIX века. Всё в его произведениях совершалось в атмосфере сказочной, неизменно озаренной присутствием женских образов, застывших на грани между феей и ведьмой.
Что же касается более конкретного разговора о «католическом измерении» Сгорлона, обратимся к статье, опубликованной в газете La Vita Cattolica 9 января 2010 года и воспроизведенной на сайте Biel lant a messe (что для не-фриульцев означает «по пути к Мессе»):
«Человек милосердия, а также великий писатель — таков образ Карло Сгорлона, возникший из проповеди настоятеля Сан-Квирино дона Клаудио Комо на похоронах писателя, скончавшегося в ночь на Рождество 2009 года. Чин отпевания, совершенный в церкви на via Gemona, заполненной до отказа, возглавили девять священников».
Дон Комо говорил о чувстве сакральности, которое Сгорлон испытывал перед бесконечной тайной бытия; о его вере «холистической», целостной, объемлющей душу и тело, человека и природу; о его духовности, которая не мешала ему еженедельно, именно в церкви Сан-Квирино, участвовать в Святой Мессе — каждую субботу вечером, вместе с женой Эддой.
«Вера Сгорлона, — сказал дон Комо, — просвечивала в его привязанности ко всем людям и, превыше всего, в милосердии».
Наконец, режиссер Марчелло Де Стефано заметил, что успех Сгорлона — несмотря на остракизм со стороны значительной части критики и на то, что он не был писателем-реалистом и материалистом — объяснялся не только его огромным талантом, но и присутствием духа. «И даром ему было — умереть в день Рождества».
Взгляд на наследие: между мифом и верой
Карло Сгорлон остается фигурой, которую сложно вписать в привычные рамки итальянской литературы XX века. Его творчество, сочетающее магический реализм, фольклорные мотивы и глубокую связь с фриульской культурой, противостояло господствующим течениям неореализма и авангарда. Прогрессистские круги, формировавшие литературный канон, последовательно игнорировали его, навешивая ярлыки «традиционалиста» и «архаиста». Это забвение объясняется не столько эстетическими, сколько идеологическими причинами: неприятием его мировоззрения, ориентированного на духовность, локальную идентичность и трансцендентные ценности, — всего того, что не вписывалось в парадигму светского, материалистического прогрессизма.
Сгорлона по праву можно причислить к писателям, сознательно осуществившим операцию reincantamento del mondo — «повторного очарования» реальности. Его литературный путь стал прямым вызовом культуре, утратившей способность видеть в мире следы присутствия тайны. В своем обращении к мифу и эпосу он близок к традиции магического реализма — той линии европейской прозы, где повседневность и чудо сосуществуют, не вступая в противоречие.
В этом контексте неизбежно напрашивается сопоставление с другой ключевой фигурой фриульской культуры — священником-поэтом Давидом Марией Турольдо. Их роднит глубокий интерес к архаике, воспринимаемой как альтернатива обезличенной современности. Однако при внешнем сходстве их творческие жесты принципиально различны. У Сгорлона — художественное мифотворчество, сознательное и трезвое; у Турольдо — религиозное откровение, переживаемое как личная драма.
Исследователь Маттео Веньер в своей работе «Sgorlon e Turoldo: memoria del Friuli e riscrittura biblica» (можно найти в открытом доступе на сайтах Teche Friulane и Academia.edu) убедительно демонстрирует эту двойственность: «Сгорлон и Турольдо обнаруживают значительное созвучие интересов, обращаясь к общим темам, но выносят о них суждения различные, если не сказать расходящиеся».
Но наиболее интересная часть исследования Веньера — не сопоставление идеологических позиций, а анализ того, как оба автора осмысляют связь с доиндустриальным, архаическим миром. Миром, который был жив в 1950-е и вплоть до первой половины 1960-х годов, со своими ценностями, обрядами, способами чувствовать и мыслить, чтобы затем окончательно исчезнуть под натиском индустриальной модернизации.
Веньер пишет: «У отца Турольдо очень сильно развито чувство архаического, на котором он выстроил своего рода миф. (Здесь невольно вспоминается и Пазолини.) Архаическое и крестьянское для него — синонимы подлинного, высокого в этическом и религиозном смысле. Чем беднее, элементарнее, народнее уклад — тем более достойным восхищения он ему представляется».
Во второй части эссе, где Веньер обращается непосредственно к творчеству Турольдо, читаем: «С не меньшей ясностью и искренностью Сгорлон переходит к аргументированной критике мысли Турольдо, обозначая дистанцию и усматривая в ней радикальную позицию, непригодную для осмысления и разрешения вызовов современности — слишком ностальгически привязанную к безвозвратно ушедшему миру и обществу. Подлинным средневековым образцом для Турольдо был, безусловно, святой Франциск, хотя он и добавил к этому образу немало „выходок непокорного брата“ (можно сказать: святой Франциск плюс дон Милани, святой Франциск плюс немного Карла Маркса). Миф о францисканской бедности воздействовал на него сильнее всего».
Парадокс: из двух писателей именно светский автор, чье творчество целиком построено на зачарованном мире ушедшей эпохи, оказывается более трезвым в оценках. Это он замечает в собрате-священнике, певце архаики, элемент бессилия перед лицом исторических процессов — неспособность предложить действенные инструменты для решения проблем настоящего.
Казалось бы, Сгорлон — тот, кто должен быть более склонен к бегству в сказочный мир. Но нет: именно у него ноги твердо стоят на земле. «С настоящим нам необходимо считаться, — словно говорит он, — и мы не можем спустить всё наследие современности в унитаз, чтобы разом от него избавиться. Оно уже стало частью нашей жизни. Наша задача — очеловечить его».
Сгорлон пишет: «Оплакивать исчезновение с лица земли архаической крестьянской цивилизации — значит, в сущности, иметь мало доверия к самому христианству, низводить его, сам того не замечая, из религии Откровения до сугубо исторической, социологической концепции, привязанной к определенному укладу жизни и неспособной развиваться и вступать в диалог с историей».
Вдумайтесь в остроту этой критики, высказанной два десятилетия назад (в 2001 году, в эссе «La casa nell’opera di David Maria Turoldo», опубликованном в сборнике, посвященном фотографу Элио Чолю). Мирянин Сгорлон упрекает священника Турольдо в том, что тот, в сущности, придерживается сугубо историцистского понимания христианства, полагая, будто оно неспособно выжить вне определенных исторических условий, — и тем самым упускает из виду его трансцендентное, надвременное ядро, которое пребывает неизменным, покуда есть верующие, умеющие актуализировать его в любых обстоятельствах.
«Я тоже убежден, — продолжает Сгорлон, — что алчность к обладанию и вечная потребительская жажда — ныне самые серьезные причины планетарного кризиса земли. Однако я более оптимистичен, чем отец Турольдо. Я стараюсь думать, что крестьянская бережливость не исчезла навсегда и бесследно. Я полагаю, напротив, что по причинам экологического выживания человечеству придется вернуться к крестьянской бережливости и повторному использованию всего — по обычаю прежних времен, — чтобы спасти природу и ответить на неостановимый рост населения. Но это — без демонизации технологии, производства, комфорта и самой устремленности к ним».
Итог этой полемике Веньер подводит так: «Установка на неистребимый оптимизм, произнесенная под знаком редкой metriotes [умеренности], — один из характерных знаков духовности и повествовательного творчества Карло Сгорлона, чем он отличается не только от лирики Давида Марии Турольдо, но и, более широко, от преобладающих течений мысли нового и новейшего времени».
Это тонкое наблюдение Веньера обнажает удивительную вещь: «архаик» Сгорлон смотрит в будущее куда яснее, чем «архаист» и одновременно бунтарь-революционер Турольдо. В этом предвидении — что человечеству неизбежно придется вернуться к бережливому, уважительному отношению к природе, хотя бы из соображений выживания, — Сгорлон оказался настоящим пророком.
Но здесь мы вновь сталкиваемся с горькой иронией, проходящей лейтмотивом через всю судьбу этого писателя. Католическая культура не сумела распознать и усвоить этот глубокий консервативно-обновленческий посыл. Экологическая и духовная тревога, которую он выражал, была впоследствии присвоена и переработана как раз теми, кому она органически чужда, — неомарксистскими, прогрессистскими, светскими кругами. Теми самыми, которые всего за пару десятилетий до того славословили чудеса индустриального общества и преподносили технику как универсальное решение всех человеческих проблем.
В этом — окончательный, быть может, самый трагический парадокс Карло Сгорлона. Глубоко традиционный писатель, чье наследие оказалось невостребованным традицией. Ясновидящий «архаист», чьи диагнозы стали актуальными для мира, не сумевшего его понять.
Изгнанник в собственном отечестве
Карло Сгорлон скончался в Удине 25 декабря 2009 года, в Рождество — символичную дату для писателя, чьё творчество было пронизано ожиданием чуда и Воплощения. При жизни он оставался фигурой признанной, но маргинальной. Обладатель престижных премий, автор около сорока романов, он игнорировался большей частью академической и лево-прогрессистской критики. Его считали «консерватором», «архаистом». Но именно в этом неприятии и заключалась суть его выбора. Сгорлон сознательно стоял в стороне от «войны с прошлым». Его творчество было актом любви, милосердия и защиты — защиты памяти, мифа, человеческого достоинства в труде, хрупкой красоты «малой родины» перед лицом глобального обезличивания. Он строил мосты — между Фриули и Сибирью, между прошлым и будущим, между отчаянием и надеждой, без которой, как утверждает ключевая фраза его романа, нельзя жить.
Анджело Лорети
Продолжение следует…