Автор: Вторая часть мини-цикла об итальянском писателе Карло Сгорлоне посвящена тому, что он сам называл своей «почвой» — фриульской земле. Анджело Лорети рассказывает, как детские впечатления и крестьянские сказки сформировали философию истории Сгорлона, в которой нашествия возвращаются «неумолимым циклом», а единственный ответ на хаос — титанический труд и строительство дома-крепости. Особое внимание – феномену «каменной болезни» (mal dal clap) и её трагической изнанке в романе-притче «Последняя долина», где та же страсть к созиданию, лишённая памяти и меры, оборачивается апокалипсисом.
Взгляд на Родину и на Россию в творчестве Сгорлона
Весь наш анализ строится на двух взаимосвязанных основах, двух полюсах творчества Сгорлона. Первый — образ Фриули как универсальной «малой родины», неиссякаемого источника смыслов, этики и мифологии, той самой «почвы», из которой выросло его уникальное мировидение. Второй — образ России как удивительной «проекции», где фриульский миф проходит своё высшее испытание в романе «Раковина Анатая».
Начнём с первого и самого фундаментального полюса — Фриули. Но не с сухой географической справки, а с того, как эту землю чувствовал, переживал и выстраивал в своей вселенной сам Карло Сгорлон. Лучшим проводником для нас станет его программный текст — введение к «Большой книге Фриули-Венеции-Джулии» (1986).
Для начала важно прояснить: говоря о Фриули, Сгорлон имеет в виду не современный административный регион, а его историческое сердце — землю провинций Удине, Порденоне, часть Гориции. Край с крестьянской, ремесленной, архаической душой, который он противопоставляет урбанизированному и космополитичному Триестскому побережью. Именно эта «глубинная» Италия и стала вселенной его творчества.
А теперь — голос самого писателя, описывающего формирование своей личности через поразительную метафору, ключевую для всей его философии:
«Человек подобен растению с невидимыми корнями, уходящими глубоко в землю, где он родился и впервые осознал свое существование. Мои корни — во Фриули… В детстве я был неотделим от пейзажей, что видел, от игр, в которые играл, от людей и домов, что меня окружали… крестьянский и ремесленный Фриули… вошёл в мою душу и остался в ней навсегда. Я проводил дни с детьми крестьян».
Личность — организм, питаемый конкретной почвой. Но что входит в эту «почву»? «Я пробовал их еду, зачастую рождённую из нужды и фантазии… Я усвоил, что ничто не должно пропадать даром. От фриульских крестьян я перенял бережливость, которая навсегда вошла в мой характер». Из детского опыта вырастает не привычка, а жизненная философия. Бережливость — не скупость, а форма уважения к миру, протест против бессмысленного расточительства.
«Тогда же в мою плоть и кровь вошли вселенная крестьянских суеверий и народных сказок. Я узнал, что сова приносит несчастье… что костры на Иванов день — волшебные. Гораздо позже я узнал, что это были дохристианские обычаи кельтского происхождения».
Личная память мальчика Карло срастается с тысячелетней памятью края. Детство становится порталом в коллективное бессознательное его народа.
Так формула Сгорлона обретает вид. Человек-растение зависит от почвы, но почва эта — целый космос: его этика (бережливость, достоинство труда), его история (живая память о нашествиях, запечатлённая в фольклоре), его мифология (древние ритуалы, сказки, сакральное отношение к миру). Именно этот сплав и есть «фриульский характер» — характер народа, ответившего на хаос истории титаническим трудом, а на скудость земли — неистовой бережливостью и страстью строить.
Травма истории и цикл нашествий
Следующая цитата открывает нечто более важное, чем связь с почвой: историческую травму, сформировавшую этот характер. Для Сгорлона прошлое — не абстракция из учебников, а живая, дышащая часть настоящего.
«Так я стал человеком и писателем, который всегда ощущает, что живет не только настоящим, но и самым далеким прошлым, которое отложилось и наслоилось в традициях, верованиях, суевериях, обрядах, образах бессознательного. У меня впечатление, когда я пишу, что у меня в крови – тысячелетняя цивилизация фриульских крестьян, которая начинается во времена древнейших венетов и кельтов, колонизировавших регион в доримскую эпоху. От детей и подростков, с которыми я играл, я узнал крестьянские сказки, сотканные из нужды, хитрости, мечтах о стране изобилия, о подвигах отважных юношей, которым удавалось завоевать дочь короля. Я слышал рассказы о королях и королевах «попросту», которые часто имели те же тяготы и трудности, что и бедняки. Я понял, что крестьяне представляли себе весь мир похожим на себя».
Через детские сказки он открывает жестокую правду о своей земле:
«Эти рассказы намекали на нашествия, переходы иностранных войск, уничтоженные урожаи, сожженные деревни, насилие над женщинами. Многие из них имели своим главным героем Аттилу, «бич Божий», короля с собачьей мордой, который сжёг Аквилею и заставил своих солдат насыпать холм, возвышающийся в центре Удине, чтобы наслаждаться зрелищем с высоты. (Солдаты переносили землю, наполняя свои шлемы.) Если Аттила вошёл как главный герой во столько сказок, значит, великий разрушитель оставил глубочайшее впечатление в воображении современников и потомков. Ещё мальчишкой я осознал, что такова была история, стоящая за спиной Фриули: история, в которой нашествие возвращалось как неумолимый цикл. Позже я узнал, что были набеги квадов и маркоманов, вестготов, остготов, гуннов, долгие нашествия лангобардов и франков, вылазки венгров, столь свирепых и примитивных, что они были даже людоедами, турок, славян. О жестоких нашествиях турок также существовала сказочная традиция. Около Тарвизио есть деревня под названием Кампороссо (где я провел одно лето): деревня так называлась, рассказывали, потому что в конце пятнадцатого века там произошла кровавая битва с вторгшимися турками, и кровь убитых и раненых обагрила те поля. Возможно, это правда: многое из того, что рассказывается в легендах, имеет основой истину. Ещё с тех пор, как я был подростком, из рассказов крестьян и более исторически документированных рассказов моего деда, я понял, что Фриули был землей повторяющихся нашествий и разрушений. Именно тогда родилось моё пессимистическое понимание истории как карусели, которая вращается, принося всегда те же скорби и те же разрушения».
Сгорлон формулирует свою пессимистическую философию истории: история Фриули — это не прогресс, а «неумолимый цикл» разрушений. Гунны, лангобарды, турки, австрийцы — волны нашествий, словно природное бедствие. Фигура Аттилы в фольклоре — мифический архетип самого Разрушения, въевшийся в коллективную память. Это наблюдение Сгорлона гениально: если образ «великого разрушителя» столетиями живёт в фольклоре, значит, коллективная травма стала частью культурного кода. Она передаётся не в учебниках, а в сказках, в интонации, в бессознательном страхе. Сгорлон осознаёт себя хранителем этой памяти.
Созидательный труд – ответ на хаос
Итак, дилемма: с одной стороны — «неумолимый цикл» исторических разрушений, с другой — «скудность аллювиальной и каменистой почвы». Двойной гнёт: хаос сверху и бедность снизу. Ответ народа, по Сгорлону, ясен и героичен: титанический, созидательный труд, не только для пропитания, а как акт философского сопротивления.
«Трудом созидателя он возмещал нестабильность жизни и истории. Как крестьянин, он должен был тяжело трудиться, чтобы компенсировать скудность… почвы».
Контрастные образы родной земли у Сгорлона — «магреди» (степь), символ цепкости, упорства, жизни, пробивающейся сквозь суровые условия, и «безбрежные каменные россыпи» высохших русел, символ бесплодия, истощения, вызова, брошенного человеку. Между этими полюсами разворачивается драма фриульской жизни. Народ отвечает на вызов не пассивностью, а созиданием. Труд становится метафизическим актом — способом внести порядок в хаос собственной судьбы.
Дом как крепость: «mal dal clap»
Если созидательный труд — ответ истории, то его главный, самый личный памятник — дом. Сгорлон находит его в феномене «mal dal clap» («каменная болезнь») — квинтэссенции фриульского характера.
«Трудом созидателя он возмещал нестабильность жизни и истории. Как крестьянин, он должен был тяжело трудиться, чтобы компенсировать скудность аллювиальной и каменистой почвы. Её суть раскрывается особенно в «магреди» — фриульской степи, которая простирается между Тальяменто, горами и Порденоне: равнинный ландшафт цепких трав, редких деревьев и деревень, обладающий огромной притягательной силой. И её обнажают и русла рек (Челлина, Медуна, Тальяменто, Торре) — это безбрежные каменные россыпи без единой капли воды, полностью поглощенной проницаемыми слоями грунта. Моим всегдашним убеждением было то, что в разрушениях, перенесенных во все времена, следует искать корни их страсти к созиданию и их любви к дому. Это, без сомнения, также характеристика альпийских народов (к семье которых принадлежит и фриульский). Фриули на одну треть занят горами; в некотором смысле, он рождается из них, и фриульцы полностью принадлежат к альпийской, а не к средиземноморской, экстравертной и гедонистической цивилизации. Во Фриули любят дом, и строят его большим и солидным, сверх своих экономических возможностей. Конечно, и по климатическим причинам (для защиты от холода и непогоды, потому что климат заставляет людей долго жить внутри него). Но, по-моему, в любви фриульцев к дому есть также причина, связанная с коллективным бессознательным: дом — это символ прочности, защиты от нестабильности истории и козней судьбы. Дом — это бастион, островок управляемости жизни. Поэтому, если у него есть хоть немного, чтобы начать работы, фриулец строит себе дом».
Здесь видна потрясающая психологическая механика: разрушения рождают одержимость созиданием. Чем нестабильнее мир вовне, тем сильнее потребность создать внутри нерушимый оплот порядка — дом-крепость.
В этом феномене есть и трагическая нота — его высшее, почти ритуальное проявление: «Очень многие эмигранты возвращались на малую родину, чтобы построить себе дом и умереть в нём. И в этом, что фриульцы называют «mal dal clap» (то есть «каменная болезнь»), я трижды фриулец: потому что я поступал точно так же, как мои крестьянские предки. Я построил себе дом в городе и дом в деревне, который землетрясение 1976 года попыталось разрушить, но так и не смогло. Да, и землетрясения, повторяющиеся во Фриули каждые один-два века, кажутся союзниками разрушительных циклов истории».
Возвращение издалека, чтобы вложить все силы в постройку дома, где придётся умереть. Это финальный, завершающий жест обретения корней, побеждающий изгнание. Дом становится могилой и памятником одновременно — последней победой человеческого порядка над историческим беспорядком.
Феномен эмиграции: строить, а не разрушать
Мы подходим к величайшему парадоксу, превращающему фриульскую историю в универсальный миф. Парадоксу, который Сгорлон называет гениальной формулой: «странный контраппасо наоборот». В «Божественной комедии» контраппасо — наказание, симметричное греху. Фриульцы же совершили обратное: их «наказанием» за века страданий стала не месть, а всемирная миссия созидания.
Противоречие на поверхности: народ, фанатично привязанный к своей земле и дому, был вынужден её покидать. «Поэтому земли на всех не хватало». Но у Сгорлона экономическая необходимость преображается в историческое призвание.
«Поэтому земли на всех не хватало. Фриулец, особенно в девятнадцатом и первой половине двадцатого века, стал эмигрантом. Очень многие фриульцы, помимо того, что были крестьянами, были и ремесленниками: как правило, они умели делать всё понемногу. Они были каменщиками, камнерезами, резчиками по камню, плиточниками, мозаичистами, ножовщиками, точильщиками, сапожниками, жестянщиками, мастерами кованого железа, паркетчиками, плотниками, каретниками, тележниками, резчиками рам, малярами, декораторами, кузнецами, изготовителями жерновов или изделий из лозы, лесорубами, строителями лесопилок. Они несли своё ремесленное мастерство во все регионы Австро-Венгерской империи, но также и во все страны мира. Они дошли до Байкала, чтобы строить Транссибирскую магистраль, ушли в Патагонию, на берега канадских озёр, во все страны Африки, в США, в Китай. Произошла диаспора фриульцев по всему миру».
Блестящая идея Сгорлона: фриульцы — народ-созидатель в мировом масштабе. Их эмиграция — миссия ответить на пережитые разрушения глобальным, мирным строительством. «Вот почему в моих книгах есть тема эмиграции и эмигранта, который уезжает или возвращается из самых странных и отдаленных мест, и поэтому в них есть отзвуки, отклики всех уголков земли. Фриульцы необычайно привязаны к своей земле, и всё же они шли строить что-то повсюду. До сих пор их удел — странный контраппасо наоборот: в их собственный дом приходили разрушать многие народы Европы и даже Азии, тогда как они сами шли по всему миру строить».
Круг замыкается: почва дала идентичность; травма истории закалила дух; скудость земли научила титаническому труду; дом-крепость стал символом воли к порядку; экономическая необходимость разбросала носителей «гена созидания» по планете, превратив локальную стойкость в универсальный феномен.
Однако Сгорлон, будучи писателем-диалектиком, исследовал это явление и с трагической стороны. Наиболее полное и мрачное осмысление «каменной болезни» представлено в его романе-притче, основанном на реальной катастрофе 1963 года на плотине Вайонт.
«Последняя долина»: апокалипсис «каменной болезни»
Роман, основанный на реальной катастрофе 1963 года на плотине Вайонт, становится у Сгорлона самой мрачной и пронзительной философской притчей. Если в «Раковине Анатая» «каменная болезнь» — страсть строить нерушимые дома-крепости — обретает искупительный смысл в сибирской ссылке, то в «Последней долине» она предстаёт в своём зловещем, инверсированном виде. Сгорлон показывает, как то же самое созидательное начало, поставленное на службу слепому технократизму, алчности и отрыву от корней, превращается в силу самоуничтожения. Строительство гигантской плотины становится не защитой от исторического хаоса, а его апогеем — актом сакрального нарушения завета между человеком и землёй, влекущим за собой кару, сравнимую с Всемирным потопом.
«Казалось, Исаия прилагал все усилия, чтобы помнить, именно потому, что люди стали забывать… Он хорошо знал, что с годами происходит непрерывное и безмолвное крушение памяти».
Эта мысль ставит память в эпицентр экзистенциального и цивилизационного конфликта. Для Сгорлона забвение — грехопадение, первопричина катастрофы.
Старейшина Исаия — это последний хранитель «циклического времени» мифа и предания, живой архив долины, чья миссия — противостоять линейному, бездумному и беспамятному «прогрессу». Его одинокая борьба за память — это борьба за саму душу места, которую пытаются стереть во имя абстрактных цифр и мегаватт.
Роман построен на столкновении двух несовместимых мировоззрений. Мир Джованни и Исаии — мир, где горы населены духами, воды — «аганами» (русалками), а на опушках в дождь причёсываются ведьмы. Это «очарованный» космос, где природа сакральна, а человек — её часть, а не хозяин. Память здесь — не история, а живая ткань бытия, сплетённая из легенд, предзнаменований и «тайных знаков». Мир инженеров и предпринимателей — мир, где гору видят лишь как массу породы для плотины, долину — как идеальную чашу для водохранилища, а людей — как статистику. Это мир «расчарования», где всё сводится к расчёту, эффективности и прибыли. Здесь память — помеха, от которой нужно избавиться для «светлого будущего».
В этом конфликте подлинная «каменная болезнь» — страсть строить дом-крепость, укореняться, защищать своё — извращается. Вместо того чтобы строить для жизни, начинают строить против жизни. Гигантская плотина — это пародия на фриульский дом: не крепость для семьи, а крепость для воды, возведённая ценой уничтожения реальных домов и самой долины. Сгорлон показывает апокалиптический итог: «Всё было построено лишь с одной целью: произвести три тысячи мертвецов».
Сгорлон возводит локальную трагедию до уровня вечной мистерии, используя мощные религиозные архетипы. Судьбу главного героя, Джованни, определяют две женщины. Рита, его неизлечимо больная жена, потерявшая веру и неспособная дать жизнь, — это образ Евы, знак последствий грехопадения: болезни, смерти и утраченной веры. Катерина, с её живой, тёплой верой, дарует Джованни сына, Пьетро. Она — образ Девы Марии, несущей надежду на искупление через новую жизнь. Гора — это сакральное пространство, где разворачивается драма. Она подобна Синаю (где даётся Закон), Фавору (место Преображения) и, наконец, Голгофе — месту жертвоприношения, где приносятся в жертву гордыне тысячи жизней. Вода из источника жизни и крещения становится орудием кары — Всемирным потопом. Она смывает греховный проект человеческой гордыни. Деревянная колыбель маленького Пьетро (имя «камня» Церкви) — это многослойный символ: и Ноев ковчег, несущий спасение, и древо познания, чей плод принёс страдание, и древо креста, несущее искупление.
Обнаружение младенца Пьетро живым на воде — это не оптимистичный хеппи-энд, а горький, трагический луч надежды. Жизнь продолжается, но на руинах, оплаченных чудовищной ценой. Этот финал утверждает: природа и жизнь в конечном счёте сильнее, но их победа может оказаться победой над нашими же трупами. «Последняя долина» представляет собой трагический пролог и антитезу «Раковины Анатая». Если в Сибири труд был актом искупления и обретения нового дома вдали от родины, то в долине Вайонта труд стал актом самоубийственного разрушения собственного дома. Роман — это суровое предупреждение: «каменная болезнь», лишённая памяти, этики и сакрального чувства меры, оборачивается раковой опухолью, пожирающей землю, которая нас породила. Память, которую хранил Исаия, оказывается не старомодным пережитком, а последним щитом от апокалипсиса, который мы сами себе готовим.
Исчезновение старого мира и жизнь корней
Судьба фриульского характера в современности окрашена у Сгорлона пронзительной грустью. Мир его детства — архаичный, ремесленный и крестьянский Фриули — исчезает. «Землетрясение 1976 года разрушило десятки тысяч домов и повредило ещё больше. Фриули был поражен в том, что он любил и чем дорожил больше всего: в доме. Но, пройдя первое смятение, фриульцы бросились очертя голову в восстановление. Есть даже крупные центры, где сейчас раны землетрясения уже не заметны. Только в средневековых городках Венцоне и Джемоне восстановлению ещё предстоит долгий путь, потому что решили отстроить дома, дворцы и церкви такими, какими они были, и там, где они были. Это очень долгая и дорогая операция. Время от времени я езжу в места землетрясения, чтобы сделать своего рода разведку, посмотреть, в какой степени деревни и городки вновь обретают прежний облик. Иногда восстановление тотальное, совершенное; иногда нет. Древняя крестьянская архитектура, длинные и узкие прямоугольные дома, построенные из речных камней, получили от землетрясения смертельный удар. Значительная часть древнего Фриули была уничтожена навсегда. Но в некотором смысле, землетрясение лишь обнажило, в насильственных и трагических формах, процесс преобразования, который шёл уже десятилетиями. Ремесленный и крестьянский Фриули моего детства выжил лишь в немногих укромных и скрытых уголках. Удине, на улицах которого располагалось бесчисленное множество ремесленных мастерских, почти исчез. Ремесленники ныне — это горстка выживших, которым трудно решить свои проблемы. Резчики рам, плотники, мастера кованого железа, за которыми я останавливался смотреть мальчишкой, возвращаясь из школы, с оттенком зависти, больше не существуют. Старые мастера умерли, и им никто не нашёл замены. Мастерские растворились во времени, подобно зелёным трамваям, что ходили по городу, или каналам, скрытым под слоями бетона для расширения улиц, предоставления нового пространства движению. Или старым домам, которые были снесены, чтобы уступить место большим жилым комплексам и даже небоскребам. Или коляскам, что стояли на площади Дуомо, полностью заменённым такси. Не осталось ничего, что сохранялось бы в качестве фольклорного анахронизма. Фриульцы очень привязаны к своим традициям, и некоторые — например, их язык, благородный ладинский, с богатой литературной традицией — они защищают зубами. Но они не способны сохранять вещи лишь по причинам фасада и постановки. Жизнь в Удине, во Фриули, почти никогда не является игрой, театром. Разве что на карнавале. В остальное время года, для всех фриульцев, жизнь — вещь очень серьёзная. Возможно, даже слишком».
Это констатация утраты не ремёсел, а целой цивилизационной матрицы. Фриули входит в эпоху индустриальной глобализации. Но сквозь ностальгию пробивается открытие более глубокое: материальные формы уходят, но сакральная суть остаётся. «Мне же невольно хочется приписать им не только серьёзное, но и сакральное отношение к существованию. Не думаю, что ошибусь, если скажу, что связь фриульцев с прошлым, с исчезнувшими цивилизациями, с жизнью и её бесконечными тайнами — сакральна. Сакральны и суеверия, и ритуалы крестьянской цивилизации: будь то костры на Крещение или на Иванов день, или забивание свиньи под Рождество, и бесчисленное множество других. Некий вкус к ритуалу и сакральности выживает в некоторых деталях жизни, что обычно ускользают от наблюдения. Массовая и индустриальная цивилизация, глубоко преобразившая и Фриули, не уничтожила древний уклад настолько, чтобы от него ничего не осталось. Нынешний Фриули, трудолюбивый и продуктивный, как всегда, гордится своими небольшими, соразмерными человеку, предприятиями (исключение составляют лишь «Занусси» в Порденоне и судоверфи в Монфальконе), до такой степени, что изобрел формулу «made in Friuli», чтобы представляться на рынках всего мира. Но он влился в индустриальную цивилизацию без больших этических и человеческих потерь и потрясений. Он сделал это, сохранив больше вещей, чем мог, из прошлого, которому суждено было исчезнуть, потому что течение времени не может быть ничем иным, кроме как вечной мутацией».
Вывод Сгорлона в конечном счёте оптимистичен. Самый глубокий пласт народного сознания — питаемый от корней, помнящий о травме и творящий мифы — неистребим. Он лишь меняет форму. Связь с тайнами бытия, это «сакральное» мироощущение, продолжает пульсировать под слоями современности.
Анджело Лорети
Продолжение следует…
Фото: коллаж обложки издательства Mondadori и фото www.friulioggi.it