Автор: Монах-траппист и епископ Тронхейма Эрик Варден провёл в этом году великопостные реколлекции для Папы и Римской курии. На Страстной неделе предлагаем и мы обратиться к его размышлениям о том, как нам смотреть сегодня на раны распинаемого Иисуса Христа и на наши собственные, и как этот взгляд способен изменить не только нашу частную жизнь, но и всю цивилизацию.
Веками Церковь была осторожна в демонстрации страданий, которые Христос претерпел во время Своих Страстей, стремясь облечь в слова парадокс, составляющий сердце христианского послания: что во Христе Божество и человечество присутствуют в полноте одновременно, что этот Человек, «рожденный от Девы Марии», является одновременно «Богом от Бога, Светом от Света». Лишь когда Халкидонский Собор уточнил концептуальную основу, необходимую для сохранения этого равновесия, христианский дух освободился, чтобы представить — не только на словах, но и в искусстве, графически — унижение, добровольно принятое Богом, ставшим человеком.
Распятие стало квинтэссенцией христианской символики. Оно заняло центральное место в богослужении, по крайней мере на Западе, где изображения израненного Бога стали центральным элементом наших церквей и других зданий, формируя общественное сознание. Напоминая христианам Коринфа о своем пришествии к ним, Павел писал: «И когда я приходил к вам, братия, приходил возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости. Ибо я рассудил быть у вас не знающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого» (1 Кор 2:1-2). Абсолютная центральная роль спасительных Страстей Иисуса пронизала учение этого несравненного проповедника примирения, милосердия, преображающей силы благодати, радости и жизни вечной. Нужно мужество, чтобы следовать его примеру в культуре, которая искушает нас распространять более радостное Евангелие, предсказуемое с точки зрения установленных процедур и предопределенных результатов. Вокруг нас нефы древних соборов, под тенью крестов, превращаются в поля для мини-гольфа.
Святилища используются для светских сценок, призванных демонстрировать мнимую «актуальность». Тем временем, в двух шагах оттуда, на арене мира, молодые люди уныло поют о том, что жизнь — это открытая рана и что «нет больше бальзама в Галааде» (Иер 8:22). Две противоречивые тенденции отмечают сегодня усилия по осмыслению ран. С одной стороны, люди готовы демонстрировать свои раны — приобретенные, унаследованные или воображаемые — как маркеры идентичности. У них могут быть веские причины, мотивы, основанные на стремлении к справедливости. Но, как объяснил нам св. Бернард, мотивационная перспектива теряется, если мы укореняем наше самоощущение в привязанности к ране. Мы рискуем увязнуть в гневе — страсти, которая подменяет устремления к исцелению самооправдательными утверждениями.
Гнев и его отражение — горечь — могут загнать нас в порочный круг самодовольного отчаяния. С другой стороны, существуют попытки стереть раны. Намекается, что ран не должно существовать, а если они существуют, то больные члены следует удалять. В обществах, ставших транзакционными, непродуктивным элементам нет места; они рассматриваются как аномалии, с ними обращаются сурово. Это отношение очевидно в спорах об абортах и эвтаназии, как и в повторяющемся дискурсе о евгенике. Оно встречается в антиутопических мечтах об избавлении общества от нежелательных элементов, которых некоторые политики готовы загнать в резервации или сбросить с обрыва. Этот процесс можно интерпретировать по-разному. Однако, кажется, трудно отрицать, что затмение в общественном сознании образа Распятого, раненого, но не побежденного, имеет к этому какое-то отношение. Цивилизация, которая на определенном уровне ищет мерило в образе, подтверждающем важность терпения и искупительного страдания, со временем преображается: она также может научиться сопереживанию — чувству, не свойственному падшему человечеству. Почитание ран Христа на протяжении веков определяло христианское мировоззрение, проявляясь в благоговении перед реликвиями Страстей, в Крестном пути, в стихах и картинах, в музыкальных произведениях — от «Плачей» эпохи Возрождения до «Страстей» Баха и гимнографии XIX века.
Это нашло выражение в культе Святого Сердца, который распространился по всему миру вслед за революционным бунтом. В центре всего этого находилось благоговение перед огромным таинством страдания, составляющим неотъемлемую часть нынешнего человеческого удела. Крест позволяет нам постичь реальность, одновременно утверждая неокончательность ран, которые могут быть исцелены и стать источниками исцеления. Укорениться в этой тайне веры означает трудиться над конструктивным бунтом против повторяющихся обманов: против политического обмана, согласно которому общество и государство должны управляться в соответствии с эволюционной моделью, направленной на совершенствование человека; против антропологического обмана нормативного стандарта «здоровья», используемого для обозначения границы между жизнями «достойными того, чтобы их жить», и жизнями, считающимися «недостойными»; против культурного обмана, приписывающего ранам роковую и детерминистскую силу; и против психологического обмана, который погружает нас в отчаяние, загипнотизированных голосом, шепчущим нам на ухо в кромешной ночи о сокровенных ранах: «Так будет всегда». Страсти Христовы позволяют нам скорбеть без гнева. Они открывают нас состраданию, которое является эпистемологической категорией, способной воспитать в нас блаженное видение, подобное видению Иова: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя» (Иов 42:5). Мы можем, подобно Фоме, взывать к Распятому и Воскресшему: «Господь мой и Бог мой!» (ср. Ин 20:28). Евангелие утверждает, что раны Христа после Его Воскресения не были устранены, но стали славными. Раны мира также могут стать таковыми, когда на них изливаются елей и вино Христа.
Крест для верующих является одновременно символом и памятью о событии. Символ Страстей Христовых — это не то, что порождаем мы: он нам дан. Это он истолковывает нас, а не мы его. На этом стоит настаивать, пока мы плывем против течения символического капитализма, ориентированного на «производство знаний». В этом виртуальном мире «факты» суть артефакты. Повествования, образы и данные используются для увековечения изменений, а значит, для дальнейшего потребления. Невозможно одновременно понять что-то и изменить это. Как следствие, поиск ясности играет второстепенную роль в нынешнем публичном дискурсе, чья ускользающая риторика и зыбкие символы скорее призваны запутывать (ср. статью Костики Брадатана в Times Literary Supplement от 14 февраля 2025 г.).
И все же человек жаждет понимания. Он определяется своей потребностью спрашивать: «Почему?»; ему нужна ясная мысль Церкви и надежда, сосредоточенная во Христе; ему нужно ее твердое чувство направления; ему нужны ее реалистичные символы, отличные от мирских, сосредоточенные на исторически израненном теле, на преодоленной смерти, на вечной судьбе целостного человека, состоящего из души и тела. Возвышенная перспектива нашей веры основана на реальностях, которые произошли и которые, в общении мистического Тела Христа, все еще происходят. Мы исповедуем, что преобразующая Благодать пронизывала человеческие страдания даже в их самых крайних проявлениях, достигая самых глубин ада, и что поэтому никакая опустошенность не является окончательной. Это наше Евангелие. Наше время взывает к нему. Молодые люди, которые в наших парках поют с тяжелым сердцем, алчут его: они слушают, когда оно возвещается «как власть имеющими» (ср. Мф 7:29) христианами, способными излагать и являть истину без компромиссов, показывая благодать Христа, которая может обновить и преобразить наши жизни.
Епископ Эрик Варден
Источник (ит.): Avvenire
Фото: Kristoffer Lignell
Материалы по теме: