Автор: Седьмая и заключительная публикация из цикла «Великий пост с библейскими предателями»
На протяжении всей евангельской истории среди спутников Иисуса из Назарета особо выделятся один человек – Симон Ионин, нареченный Петром. Великий четверг становится для него моментом глубочайшего кризиса, моментом тьмы – не только внешней, сгущающейся в ночи Гефсимании, но и внутренней, той тьмы совести, которую порождает его отречение.
Восстановить события тех часов непросто: повествования четырёх Евангелий развиваются по-разному, однако, все четыре евангелиста единодушно помещают рядом с открытым возвещением предательства Иуды предсказание отречения Петра. Показателен ледяной диалог у Матфея: Иуда-предатель «сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал» (Мф 26:25). У Луки и Иоанна предсказание отречения Петра возвещается Иисусом в ходе Тайной Вечери; у Марка и Матфея – «после того, как воспели» (Мф 26:30, Мк 14:26), то есть после так называемых псалмов Халлель (ив. הַלֵּל) – хвалебного пения пасхального обряда, псалмов со 113-го по 118-й, – и после того, как все вместе покинули Сионскую горницу и направились в Гефсиманию, к подножию Масличной горы.
Человек по имени Симон
Чтобы понять отречение Петра, необходимо прежде всего обратиться к анализу его личности. Евангельский образ этого апостола отличается исключительной психологической достоверностью и внутренней противоречивостью. Евангелия рисуют нам личность чрезвычайно живую, неоднозначную, почти неудобную. Именно в этой амбивалентности и заключается его экзегетическая значимость. Симон, сын Ионы, – галилейский рыбак с Геннисаретского озера, человек физического труда, привыкший полагаться на собственные силы, читать природные знамения и принимать решения в условиях неопределённости. При первой встрече Иисус нарекает его новым именем: Кифа – по-арамейски «скала», по-гречески – Пётр: «ты – Симон, сын Ионин; ты наречешься Кифа, что значит «камень»» (Ин 1:42). Это наречение парадоксально: «скала» – тот, кто впоследствии трижды отречётся от своего Господа. Однако в библейской традиции имя является не дескриптивной (описательной) характеристикой, но пророческим указанием на то, чем человек призван стать.
Начиная с Отцов Церкви и вплоть до современных библеистов католическая экзегетика последовательно указывает на то, что евангельский образ Петра выписан с поразительной психологической точностью. Перед нами не иконографический тип, а живая, исторически достоверная личность. По классификации темпераментов Пётр – типичный холерик: стремительные порывы, максималистские заявления, импульсивные поступки. Именно он, увидев Иисуса, идущего по воде, восклицает: «Господи! Если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде» (Мф 14:28) – и действительно ступает на волны. Именно он на горе Преображения, не находя слов, предлагает поставить три кущи (Мк 9:5). Именно он на Тайной Вечере, когда Иисус намеревается ему омыть ноги, сначала категорически отказывается («не умоешь ног моих вовек»), а мгновение спустя просит омыть «не только ноги, но и руки и голову» (Ин 13:8-9). Перед нами человек крайностей, человек порывистый и горячий.
Тем не менее, определяющей чертой Петра (и главной его духовной ловушкой) является не горячность характера, но самонадеянность, уверенность в собственных силах и убеждённость в том, что он устоит там, где другие падут: «Пётр сказал Иисусу в ответ: если все соблазняться о Тебе, я никогда не соблазнюсь… хотя бы надлежало мне умереть с Тобой, не отрекусь от Тебя» (Мф. 26:33-35). Эта самонадеянность не есть злой умысел или гордыня в расхожем смысле. Речь идёт о явлении более тонком и потому более опасном: об искренней вере в собственную верность. Пётр в самом деле был готов умереть за Иисуса в тот момент, когда произносил эти слова. Он не лицемерил. Он попросту не знал себя – впрочем, как и большинство людей.
Кардинал Карло Мария Мартини в своих духовных упражнениях формулирует это следующим образом: «Пётр совершает классическую ошибку духовного человека начального уровня – он смешивает искренность желания со способностью его осуществить». Именно это явление традиция обозначает как пелагианский соблазн в жизни веры: убеждённость в том, что благодать лишь вспомогательна, тогда как главной движущей силой остаётся собственная воля. Именно в этом контексте слова Иисуса на Тайной Вечере звучат не как осуждение, но как точный духовный диагноз: «Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя» (Лк 22:31-32). Иисус не утверждает: «ты устоишь». Он говорит: «Я молился». Спасение Петра – не в мощи самого Петра. Оно – в молитве Христа.
Ночь в Гефсиманском саду: начало крушения
Крушение Петра начинается не во дворе первосвященника. Оно начинается раньше – в Гефсиманском саду, когда апостол становится свидетелем того, что разрушает всю его картину мира. Иисус – в агонии. Слово agonia в греческом оригинале означает предельное борение, схватку с собой на краю возможного. Евангелие от Луки свидетельствует, что «пот Его был, как капли крови» (Лк 22:44). Пётр видит человека, падающего ниц и молящего: «Не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк 22:42). Видит человека, который не берёт власть в свои руки, который – с точки зрения любого общепринятого представления о силе – сдаётся. Для Петра, воспитанного на мессианских чаяниях Израиля (чаяниях царя-победителя, нового Давида), этот образ невыносим. Не потому что Пётр плох, но потому что происходящее радикально опровергает все его ожидания. В этот момент Пётр засыпает. Ряд католических экзегетов интерпретируют этот сон не только как следствие физического истощения, но как сон вытеснения: бессознательное бегство от реальности, которую невозможно принять и невозможно осмыслить.
Затем следует арест. Здесь Пётр совершает последний импульсивный жест своего прежнего «я»: выхватывает меч и отсекает ухо слуге первосвященника Малху (Ин 18:10). Это жест защиты, жест верности и одновременно жест глубокого непонимания. Иисус останавливает его и исцеляет ухо раненого. Учитель вновь опровергает ожидания Петра. Образ Мессии-победителя обращается в руины. Иисус арестован. Ученики разбежались. И Пётр идёт следом, но «издали» (Лк 22:54). Это расстояние говорит красноречивее любых слов: любовь ещё жива, но уверенность мертва.
Сцена отречения: анатомия падения
Во внешнем дворе дворца Каиафы, у огня, согревавшего собравшихся от весенней ночной прохлады, происходит троекратное отречение Петра от Христа. Евангельские повествования расходятся в деталях, однако, именно у Иоанна примечателен образ «другого ученика, знакомого первосвященнику», который вошёл с Иисусом во двор первосвященника, тогда как Пётр остался снаружи у ворот, и лишь благодаря заступничеству этого ученика был впущен (Ин 18:15-16). По мнению большинства экзегетов, данный персонаж тождествен «любимому ученику», появляющемуся исключительно в повествовании о Страстях и традиционно отождествляемому с апостолом Иоанном.
Двор первосвященника. Ночь. Костёр, вокруг которого греются слуги и стражники. Иисус – внутри дворца, на допросе. Пётр – снаружи, среди чужих. Все четыре евангельских версии этой сцены при незначительных расхождениях в деталях сходятся в существенном, и именно это совпадение подчёркивает историческую достоверность события. Католический экзегет Рэймонд Браун в монументальном труде «Смерть Мессии» подробно анализирует каждый вариант и приходит к выводу: перед нами – не легенда и не назидательная притча, а живое воспоминание, сохранённое общиной именно потому, что оно было неудобным.
Анатомия падения складывается из трёх ударов и трёх отречений.
Первое: служанка смотрит на Петра при свете огня: «И ты был с Иисусом Галилеянином». Ответ Петра прост и категоричен: «Не знаю, что ты говоришь» (Мф 26:70). Это ещё не осознанный выбор, скорее – инстинктивная защитная реакция, рефлекс самосохранения. Второе: другая служанка говорит уже нескольким людям: «И этот был с Иисусом Назарянином». Пётр клянётся: «Не знаю Сего Человека» (Мф 26:72). Отречение произнесено публично и тем самым обретает юридическую и нравственную оформленность. Третье: стоявшие рядом обращаются к Петру: «Точно и ты из них, ибо и речь твоя обличает тебя». И тогда Пётр «начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека» (Мф 26:74). Клятва именем Бога – в подтверждение лжи. Перед нами три ступени нисхождения, три уровня отречения, которые католическая духовная традиция, начиная со святого Августина, рассматривает как тройное самоотречение: Пётр отрекается от Иисуса, от братства учеников и в конечном счёте – от самого себя, от своей собственной истории с Учителем.
И тут поёт петух. «Господь, обратившись, взглянул на Петра» (Лк 22:61). Только Лука сохраняет эту деталь, и она принципиальна. Иисус смотрит на Петра не из зала суда – это физически невозможно. Это взгляд духовный: взгляд памяти, взгляд связи, которая не прервалась. Пётр вспоминает слова Учителя. И «выйдя вон, горько заплакал» (Лк 22:62). Греческое наречие pikrôs – «горько» – встречается во всём Новом Завете лишь однажды, именно здесь. Это не слёзы жалости к себе. Это слёзы истины: момент, когда человек впервые видит себя без прикрас.
Инаковость Петра
Мы уже видели, что Священное Писание хранит истории множества предательств. Адам и Ева предают Бога непослушанием. Каин убивает Авеля. Иосиф продан братьями. Далила предаёт Самсона. Авессалом предает своего отца Давида. Однако ни одно из этих предательств не сопоставимо по богословской насыщенности с тем, что происходит в ту ночь в Иерусалиме – и именно потому, что в ту ночь предают двое: Иуда и Пётр. Параллель намеренна. Все четыре евангелиста помещают эти два предательства в непосредственную смысловую близость друг к другу. Однако исход оказывается диаметрально противоположным.
Иуда совершает paradosis – «предание», передачу (Мк 14:10). Это предательство расчётливое, совершённое за тридцать сребреников, предательство как сделка. Когда Иуда осознал последствия содеянного, он «раскаялся»: греческое metamelomai означает скорее сожаление, угрызение совести, нежели покаяние в его глубоком богословском смысле. Он возвращает деньги, но не идёт к Иисусу. Он идёт к первосвященникам. А затем – вешается (Мф 27:3-5). Иуда смотрит на свой грех и видит только свой грех, бездну вины без бездны милости.
Пётр совершает arneomai – «отречение», отрицание личной связи. Это предательство из страха, из слабости, из разрушенного мировоззрения. Когда поёт петух, Пётр плачет. И это принципиально иное движение: он не идёт к первосвященникам, не пытается исправить ситуацию собственными силами. Он просто плачет. Он открыт к тому, что будет дальше.
Осмысляя это различие, католическая богословская традиция, указывает на принципиальный теологический водораздел: грех Иуды и грех Петра сопоставимы по тяжести, но диаметрально различны по направлению дальнейшего взгляда. Иуда смотрит на себя и видит только разрушение. Пётр вспоминает слова Иисуса, и это воспоминание открывает путь. Ханс Урс фон Бальтазар в «Сердце мира» формулирует это с предельной точностью: подлинное отчаяние – это не осознание своего греха, а отказ от веры в то, что Бог больше греха. Иуда отчаивается не потому, что слишком много согрешил, но потому что верил, будто его грех сильнее милосердия Христа. Пётр, при всей горечи слёз, этого не делает. В этом и состоит коренное отличие отречения Петра от всех предшествовавших предательств Писания. Это первое предательство в Библии, которое становится не точкой конца, а точкой начала.
Жизнь после предательства: подтверждение любви
Спустя несколько недель после распятия Воскресший Иисус является ученикам у Тивериадского озера – именно там, где когда-то призвал Петра. Круг замыкается. Но прежде чем это произойдёт, должно совершиться нечто необходимое. После чудесного улова рыбы, глубоко символического, ведь первый призыв Петра тоже был связан с чудесным уловом (Лк 5:1-11), Иисус и ученики завтракают на берегу. И затем Иисус трижды обращается к Петру: «Симон Ионин! любишь ли ты Меня?» (Ин 21:15-17).
Греческий текст этой сцены является одним из наиболее изученных во всей новозаветной экзегетике. В первых двух вопросах Иисус использует глагол agapaō – любовь полная, жертвенная, безусловная. Пётр отвечает глаголом phileō – любовь дружеская, человеческая, тёплая. В третий раз Иисус как бы снижает вопрос, используя слово самого Петра – phileō. Это смысловое снижение словно говорит: «Хорошо. Я принимаю то, что ты можешь дать». Именно в этом «снижении» заключена сердцевина педагогики Христа по отношению к Петру. Иисус не требует того, чего Пётр не может дать в этот момент. Он встречает его там, где тот стоит. Это «кенозис любви» (kenōsis) – умаление, в котором Бог склоняется к человеческой немощи, не устраняя её, но принимая как точку входа благодати.
Тройной вопрос зеркально соответствует тройному отречению. Это не допрос – это литургия восстановления. Каждый вопрос как бы «переписывает» одно из трёх отречений: не стирает его из памяти, но вписывает в новый контекст – контекст милосердия. «Пётр опечалился, что в третий раз спросил его: «любишь ли Меня»» (Ин 21:17). Боль апостола – это боль человека, видящего зеркало собственного падения. Но он не бежит от этого зеркала. Он стоит перед ним. И произносит слова, которые по праву могут считаться одними из наиболее честных во всём Новом Завете: «Господи! Ты всё знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя» (Ин 21:17). Он не говорит: «я докажу» или «теперь я никогда». Он говорит только: «Ты знаешь». Пётр передаёт Иисусу право судить о своей любви и в этой передаче совершается его освобождение. В ответ на каждое признание Иисус даёт поручение: «Паси агнцев Моих. Паси овец Моих». Восстановленный Пётр немедленно получает служение. Милосердие у Христа не пассивно: оно всегда созидательно и всегда влечёт за собой миссию. Падение Петра не просто «прощается» – оно интегрируется в его апостольское призвание. Отныне пастырь знает, что значит быть потерянной овцой.
Распятие Петра: верность Христу
По древнейшему преданию, надёжно зафиксированному уже у Климента Римского (конец I в.) и Игнатия Антиохийского, Пётр принял мученическую смерть в Риме около 64–68 года по Р. Х., при императоре Нероне. Евсевий Кесарийский, опираясь на более ранние источники, сообщает предание о том, что Пётр был распят вниз головой, по его же собственной просьбе: он счёл себя недостойным умереть так же, как его Господь. В этой детали – весь Пётр. Его натура никуда не исчезла, не исчезло и острое ощущение дистанции между ним и Христом. Но эта дистанция более не является источником отчаяния – она стала источником смирения, которое не унижает, а возвышает.
Ириней Лионский и Тертуллиан свидетельствуют о непрерывной линии преемства Римской кафедры от Петра. Католическая традиция усматривает в этом исполнение слов Иисуса: «Ты – Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою» (Мф 16:18). Парадокс, который любил подчёркивать Папа Иоанн Павел II: камень, на котором стоит Церковь – это человек, который трижды сказал «не знаю Его». Фундамент Церкви – не безупречность Петра, а верность Христа.
Археологические раскопки под базиликой Святого Петра в Ватикане, проводившиеся в 1939–1950 годах по поручению Папы Пия XII, обнаружили под главным алтарём погребение I–II веков с надписью на греческом, которую перевели как: «Пётр здесь». Это свидетельство, не претендуя на окончательную историческую доказательность, органично вписывается в единую картину: человек, отрёкшийся у костра, закончил жизнь у другого огня – огня мученичества.
Предательство, которое становится фундаментом?
Есть ли жизнь после предательства? Вся история Петра представляет собой развёрнутый ответ на этот вопрос – ответ утвердительный. Однако он требует существенного уточнения. Жизнь после предательства существует, но она не является простым продолжением прежней. Она является другой жизнью. Пётр после отречения – не тот же Пётр, что до него. В ту ночь у костра умерло нечто принципиальное: иллюзия собственной достаточности, образ себя как человека, способного спасти положение собственными силами. И это «нечто» не воскресло. Воскрес другой Пётр – тот, кто знает цену собственной слабости. Именно это знание делает его пастырем. Кардинал Мартини в цикле лекций «Пётр, камень живой» формулирует данный принцип следующим образом: «Только тот, кто был потерян, знает, как искать потерянных. Только тот, кто пережил собственное отречение, может не осудить чужое».
Сравнение с Иудой здесь неизбежно и необходимо. Оба предали. Оба осознали содеянное. Но направление после этого осознания оказалось различным. Иуда пошёл к тем, кому помог организовать арест. Пётр – плакал и ждал. В этом ожидании сокрыто доверие к тому, что последнее слово ещё не произнесено. Католическая сотериология усматривает в этом различии саму суть покаяния: не самонаказание и не попытка «исправить» совершённое, но открытость к тому, что Другой может сделать с тем, что я разрушил.
Папа Франциск в апостольском обращении «Evangelii gaudium» пишет о Боге, Который «никогда не устаёт прощать» и всегда оставляет дверь открытой. В этих словах – богословие всей истории Петра. Дверь, которую Пётр захлопнул собственным отречением, оказалась открытой изнутри – Тем, от Кого он отрёкся.
Здесь уместно спросить: почему именно Пётр? Почему человек с подобной биографией стал тем, на ком стоит Церковь? Католическая традиция отвечает на этот вопрос не вопреки истории Петра, а благодаря ей. Если бы Иисус поставил во главе Церкви безупречного, никогда не падавшего апостола, это была бы иная Церковь – Церковь для тех, кто устоял. Но Церковь, основанная на Петре – упавшем и поднятом – есть по своей природе Церковь для падших. Это не оправдание падения. Это богословие восстановления. Пётр у основания Церкви служит постоянным напоминанием о том, что её сила – не в человеческой безупречности, но в Божественном милосердии. Каждый раз, когда Папа Римский занимает Кафедру Петра, он занимает место человека, трижды сказавшего «не знаю Его» и трижды ответившего «Ты знаешь, что я люблю Тебя».
История Петра разворачивается как притча о человеческой природе в её подлинной глубине – не идеализированной и не сентиментальной, но честной. Она показывает нам человека, убеждённого в своей верности и павшего. Думавшего, что знает Бога, и обнаруживающего, что не знает. Стремившегося быть сильным и открывшего, что его сила была иллюзией. Но она показывает и нечто иное: что момент, в который человек видит себя без прикрас, может стать не концом, а началом. Что слёзы у костра – не финальная сцена, а первая сцена новой истории. Что взгляд Иисуса, обращённый к упавшему Петру, это не взгляд судьи, а взгляд Того, Кто уже знал, что это произойдёт, и уже молился об этом.
Иуда думал, что предательство – это приговор. Пётр обнаружил, что предательство – это духовный диагноз. А диагноз – это не конец, это начало исцеления. Человек, трижды отрёкшийся, принял смерть в Риме на кресте вниз головой, потому что не считал себя достойным большего. Тот самый человек, некогда говоривший «я не упаду», в конце не произносил ничего, кроме «Ты знаешь». В этом переходе от самоуверенности к доверию и заключается вся суть христианского пути. Церковь стоит на камне. Но этот камень знает, что значит быть песком. И именно поэтому стоит.
Вопросы для размышления
— Что позволяет мне следовать за Христом: мои собственные усилия или Его благодать? Как этот Великий пост выявлял ту или другую мою позицию?
— Верю ли я в бесконечное и всецелое прощение грехов – моих и окружающих? Как эта вера выражается в моём подходе к исповеди?
— В чём состоят лично мои отречения от Христа, большие и малые, самые повседневные? К чему призывает меня пример апостола Петра в отношении них?
— Что для меня значит доверять Богу перед лицом обстоятельств, противоречащих моим ожиданиям, моим представлениям о счастье, о справедливости?
— Жду ли я от Церкви и от её пастырей безупречности? Ждут ли её от меня? Я принадлежу к Церкви для безупречных или к Церкви для падших? Почему стоит принадлежать к такой Церкви?
Николай Чирков, Анастасия Бозио