Автор: В начале апреля 2026 года католический мир понёс тяжёлую потерю. 3 апреля, в возрасте 84 лет, умер Витторио Мессори. Его смело можно назвать самым известным итальянским католическим писателем-публицистом послевоенного времени. Около 20 миллионов экземпляров его книг разошлись по всему миру. Благая весть через них зазвучала на десятках языков. Русский читатель пока мало знаком с Мессори. Анджело Лорети в своём новом авторском цикле попытается исправить эту ситуацию.
Мессори родился 16 апреля 1941 года в Сассуоло, в самый разгар Второй мировой войны. Его отец был призван в дивизию «Витторио» Итальянской социальной республики. После подготовки в Германии он отправился в западные Альпы воевать с силами «Свободной Франции» де Голля. Тем временем семья переехала в Турин. Этот город стал для будущего писателя родным. Там он поступил в престижный лицей Д’Азельо, но позже вспоминал о школе без особой теплоты. В духовном смысле вокруг царил сухой рационализм и агностицизм. Казалось, что живой вере в этом мире нет места.
Тем удивительнее было то, что случилось с ним в июле 1964 года. Сам Мессори описывал это событие как внезапный и неодолимый удар невидимой силы. Это было полное обращение к вере, очень похожее на духовный путь Алессандро Мандзони. Молодой человек вырос в среде, где скептицизм считался признаком ума. И вдруг он оказался буквально сражён реальностью Христа. С того момента он принял твёрдое решение: свой ум, своё перо журналиста, свою способность убеждать — всё это он отныне отдаёт служению Евангелию.
Он начал работать редактором в туринской газете «Stampa Sera». Там он прошёл суровую школу итальянской журналистики. Но настоящий взрыв произошёл в 1976 году. Издательство Salesiane выпустило его первую книгу «Ipotesi su Gesù» («Гипотеза об Иисусе»). Первый тираж был скромным — всего три тысячи экземпляров. Однако вскоре стало ясно: издатели сильно ошиблись. Книгу ждал огромный успех. Только в Италии разошлось полтора миллиона экземпляров. Затем последовали переводы по всему миру. Так в литературу вернулся почти забытый жанр — жанр умной, горячей и бескомпромиссной защиты веры (апологетики).
Затем вышли другие бестселлеры: «Пий из Пьетрельчины», «Говорят, что Он воскрес», «Гипотеза о Марии». В каждой книге Мессори, шаг за шагом, факт за фактом, развенчивал расхожие мифы о Церкви. Он возвращал её истории — и в Италии, и в мире — подлинные черты. Он показывал, как в угоду политической выгоде рождались легенды о «реакционной» Церкви. Как масонско-протестантские круги, опиравшиеся на поддержку из Лондона, сознательно пытались вырвать веру из сердца итальянского народа в годы Рисорджименто.
Для русского читателя, который сам пережил долгие годы воинствующего безбожия, голос Мессори звучит особенно важно. Это голос человека, который не боится задавать самые трудные вопросы. И отвечает на них с той ясностью и смелостью, какой отличались первые христиане.
«Мыслить историю»: смелость смотреть дальше общих мест
Начнем разбор трудов Мессори со сборника его статей, который так и называется — «Pensare la storia», «Мыслить историю». Мессори приглашает читателя вырваться из плена расхожих мифов — будь то легенда о «мракобесном» Средневековье, культ прогресса любой ценой или односторонние обвинения в адрес Церкви. Он не боится говорить о тёмных страницах истории, но требует одного: справедливости. И напоминает, что прежде чем судить минувшие эпохи, стоит понять их «категории» — и посмотреть на плоды тех идеологий, которые пришли на смену христианству. Вот несколько ключевых тем, которые Мессори поднимает на страницах этой книги.
1. Чувство вины
Этим текстом открывается сборник — и это не случайно. Мессори начинает не с истории как таковой, а с того, что мешает нам её трезво видеть: с комплекса вины, который, по его убеждению, парализовал сознание современных христиан.
Поводом для размышления становится встреча с Лео Муленом — 81-летним бельгийским историком, профессором Брюссельского университета. Мулен — человек огромной учёности, но агностик, почти атеист, хотя и вышел из масонских лож (куда, как он откровенно признаётся, вступали многие учёные и журналисты ради карьеры: «взаимопомощь между „братьями-каменщиками» — не миф, а реальность, действующая и сегодня»).
И этот убеждённый неверующий человек говорит Мессори поразительную вещь, обращаясь к христианам:
«Послушайте меня, старого безбожника, который кое в чём разбирается: величайший успех антихристианской пропаганды в том, что она сумела создать у христиан, особенно у католиков, дурную совесть; внушить им смущение, если не стыд, за свою историю. С помощью постоянных усилий — от Реформации до наших дней — вас убедили, что вы ответственны за все или почти все беды мира. Вас парализовали мазохистской самокритикой, чтобы нейтрализовать критику того, что пришло вам на смену».
Мессори с изумлением фиксирует этот парадокс: агностик призывает верующих не стыдиться своей веры и своей истории. Феминисты, гомосексуалы, защитники всех меньшинств, экологи, моралисты-атеисты — «все выставили вам счёт, часто поддельный, почти не встречая возражений». Католики разучились спорить, разучились защищать себя, они «поглощены мазохистской самокритикой».
Мессори не призывает к слепой апологетике. Он требует справедливости. Если подводить баланс двух тысячелетий христианства, то свет «несомненно, намного перевешивает тени». И затем он задаёт ключевой вопрос:
«Почему бы и вам в свой черед не потребовать отчёта у тех, кто его вам предъявляет? Разве результаты того, что пришло после, оказались лучше? С каких кафедр вы слушаете, смиренно, эти проповеди?»
Затем Мессори переходит от абстрактных споров к конкретной реальности. Он описывает поездку в пригород Милана — хаос, шум, грязь, ядовитые воды, крыс и тараканов, цемент, озлобленных людей: «деградация — в сердцах, прежде чем в окружающей среде». И вдруг — монастырь. Старинная религиозная обитель.
За воротами — другой мир: молчание, красота фресок, гармония арок, сад, где ещё живут птицы. И главное — люди, которые «несмотря ни на что, стараются любить, верят, что любить ещё возможно».
«С иронией и тревогой я думаю о мести истории в последние два века, — пишет Мессори. — О людях, объединённых яростью подавить христианские знаки, начиная с монашеских орденов; о потребности уничтожить вместе с ними их места мира и красоты, которые виделись им грязными углами мракобесия, анахроничными препятствиями на пути к строительству желанного „нового мира». А вот они, плоды обещанного светлого завтра, по ту сторону стены, которая защищает сад. Во имя человечества никогда мир не был сделан более бесчеловечным».
«Просвещённые» разрушители обещали рай на земле — и создали ад. А христианские общины, которые они столько раз изгоняли и разрушали, продолжают держаться. Более того: дети и внуки тех самых разрушителей теперь сами приходят в эти монастыри — жалеть об утраченном и радоваться, что хоть что-то уцелело.
Мессори заключает:
«Если дерево познаётся по плодам, то, может быть, стоит сделать из этого некоторые выводы, следуя совету Мулена, старого агностика: „причина и следствие…». У нас, христиан, тоже есть свои скелеты в шкафу; и горе нам, если мы делаем вид, что их нет. Церковь всегда смешивает в себе божественное и человеческое: casta et meretrix — и целомудренная, и блудница. Такими были и есть её дети. Но давайте же посмотрим вокруг — не с таким стыдом и страхом. Нет любви без истины — ни о себе, ни о других».
2. Революция
Далее Мессори делает следующий шаг и задаётся вопросом: откуда вообще взялась эта перемена в самом способе смотреть на мир? Почему то, что раньше считалось нормой, сегодня вызывает смущение, а то и стыд?
Ответ Мессори ищет в великом перевороте, который произошёл в XVIII веке. И здесь он прибегает к помощи выдающегося нидерландского историка Йохана Хёйзинги. Тот писал об ушедшей эпохе:
«Для человека ancien régime ядро социальной перспективы заключалось в понятии полного равенства между людьми, но отнесённого к вечности, а не к немногим годам земной жизни».
Мессори развивает эту мысль. То же самое относится не только к «равенству», но и к двум другим ликам революционной Троицы — свободе и братству. Наши предки смотрели на Небо — мы смотрим на Землю. Они размышляли о смерти — мы цепляемся за жизнь. Они заботились о спасении от ада — мы беспокоимся о карьере. Они соизмеряли себя с Отцом — мы соизмеряем себя с начальниками.
Конечно, христиане прошлого часто «предавали» эту высокую перспективу. Они грешили, жадничали, воевали. Но, пишет Мессори:
«Это были всё же „предательства» (широко порицаемые общественным сознанием и оплачиваемые заинтересованными тайными или явными угрызениями совести) по отношению к образу мыслей и жизни, в целом и мирно принятому».
А затем произошёл переворот. «Революция» — само это слово, напоминает Мессори, пришло из астрономии: так называли полный оборот небесного тела вокруг своей оси. В XVIII веке это слово перенесли на политику — и не случайно. Потому что произошло именно «переворачивание», полная смена перспективы.
И теперь всё стало наоборот. Если раньше «грешком» было изменить Небу ради Земли, то теперь «грешно» (по крайней мере, социально неприемлемо) думать о вечности, а не об истории — или даже о текущих новостях.
«Это, собственно, и есть понятие „отчуждения», против которого — пусть с разных точек зрения — борются и „пролетарский» марксизм, и „буржуазный» психоанализ. „Ненормальным» раньше считался тот, кто смотрел вниз; в новые века „ненормален» тот, кто смотрит вверх».
Мессори не выносит окончательного суда: хорошо это или плохо. Он констатирует факт. И делает вывод, который будет красной нитью проходить через весь сборник:
«Судить предшествующую нам историю мы не имеем права, забывая, что эта революция совершилась и что, следовательно, „наши» категории больше не являются „их» категориями».
Вторую часть этого очерка Мессори посвящает конкретному порождению революционной ментальности — якобинцам. Он ссылается на Бруно Визентини, одного из отцов-основателей Итальянской Республики. Тот рассказывал о Риккардо Ломбарди, видном политике:
«Он был якобинцем, и, следовательно, его навязчивой идеей — своего рода одержимостью — было то, что всегда и непременно нужно кого-нибудь наказать. Он был словно одержим необходимостью найти для чего угодно „виновного», которого следует покарать».
Мессори замечает, что якобинец — это не исторический персонаж, а живая категория. Как только такой человек появляется, он тут же составляет проскрипционные списки и, если есть возможность, устанавливает гильотину — хотя бы гражданскую смерть для «нечестивцев».
Подобная ментальность, родившаяся во Французской революции, не только не исчезла, но и окрепла. Сегодня она царит в средствах массовой информации.
«Что бы ни случилось — землетрясение, эпидемия, засуха — тут же появляются заголовки о „гневе», крики и угрозы, требуя выявить и „примерно» наказать „виновных»».
Мессори цитирует Николу Маттеуччи:
«Связанное с представлением об истории как о едином и непрерывном заговоре — это привычка видеть только скандалы, из-за чего нужно быть вечно возмущённым и заниматься чисто скандальной журналистикой. Журналистикой, которая не столько ищет истину, сколько хочет раздуть кампанию против „подозреваемых», чтобы устроить скорый суд. Так возникает потребность во всё новых жертвах для медийной гильотины».
Мессори подводит итог с горькой иронией:
«„Синдром подозрения», „одержимость заговором», „выявлять и наказывать», охота на ведьм, инквизиция — вот уже два века они светские, совершенно светские. Якобинские, иначе говоря».
Первые выводы
Эти два очерка — «Чувство вины» и «Революция» — задают тон всему сборнику. Мессори показывает читателю, что главное препятствие для трезвого взгляда на историю находится внутри нас самих. Это комплекс вины, который парализует христиан, и это революционная ментальность, которая перевернула систему ценностей с ног на голову. Поняв это, мы можем наконец начать «мыслить историю» — без страха, без ложного стыда, но и без самооправдания. В следующей статье мы увидим, как этот метод применяется к самым разным темам: от кулинарии до классовой борьбы, от школьных учебников до железных дорог.
Анджело Лорети
Продолжение следует…
Фото: www.vittoriomessori.it