Автор: Пятая публикация из цикла «Великий пост с библейскими предателями»
Как мы уже убедились в предыдущих публикациях, предательство занимает особое место в череде человеческих грехов. Оно не просто нарушает закон – оно разрывает живую ткань доверия, любви и верности. Именно поэтому история Авессалома, сына царя Давида, остаётся одной из наиболее пронзительных страниц Ветхого Завета. Это не абстрактная хроника древнего двора. Это зеркало, в котором отражается извечная человеческая драма: как рождается предательство, что его питает, и что происходит с душой, избравшей путь измены – Богу, отцу и самому себе.
Фабула
Для начала очень кратко напомним вам эту историю, занимающую пять глав Второй книги Царств. Авессалом – третий сын царя Давида, один из возможных престолонаследников. Автор Священного Писания представляет его человеком исключительной красоты: «не было во всем Израиле мужчины столь красивого, как Авессалом, и столь хвалимого, как он; от подошвы ног до верха головы его не было у него недостатка» (2Цар 14:25). У него густые волосы, которые он стрижёт раз в год, потому что они слишком тяжелы: «волоса с головы его весили двести сиклей по весу царскому» (чуть более двух килограммов – примеч. авт.). Эта деталь неслучайна: она сыграет роковую роль в развязке истории.
Брат Авессалома Амнон (первенец Давида), воспылав страстью к их общей сестре Фамари, претворяется больным и насилует её. Авессалом жаждет отомстить за неё. Давид, узнав о произошедшем, «сильно разгневался» (2Цар 13:21), но не предпринимает никаких мер против виновного. Авессалом затаивает ненависть и злобу к Амнону и вынашивает её два года. Затем действует хитростью: он убеждает своего отца Давида позволить ему устроить пир по случаю стрижения овец у него в Ваал-Гацоре и пригласить туда Амнона. Отец колеблется, но в конце концов уступает. Во время застолья, когда «сердце Амнона развеселилось от вина» (поэтичная форма Библии, описывающая серьезную стадию опьянения), Авессалом отдает слугам приказ убить его. Весть, донесённая до Давида, повергает его в глубокую скорбь: «и плакал Давид о сыне своем во все дни» (2Цар 13:37). Некоторые из окружения требуют расправы над Авессаломом, но царь противится: «и не стал царь Давид преследовать Авессалома; ибо утешился о смерти Амнона» (2Цар 13:39). Авессалом вынужден бежать в Гессур.
Спустя три года, военачальник Иоав добивается у Давида прощения для Авессалома и его возвращения в Иерусалим. Однако примирение остаётся формальным: ещё два года Авессалом живет в Иерусалиме, так и не увидев лица царя. Раздражение его нарастает. Он несколько раз посылает за Иоавом, чтобы тот сходил к царю и поговорил, но он уклоняется от встречи – пока Авессалом, желая принудить его к разговору, не велит поджечь его ячменное поле. Это дерзкий жест достигает цели: Иоав требует у Авессалома объяснений, и тот оправдывается: «зачем я пришел из Гессура [в Иерусалим]? Лучше было бы мне оставаться там. Я хочу увидеть лицо царя. Если же я виноват, то убей меня» (2Цар 14:32). Иоав идёт к Давиду и добивается встречи отца с сыном. Встреча происходит: «он пришел к царю и пал лицом своим на землю перед царём» (2Цар 14:33). Завершая эту часть, автор отмечает важную деталь примирения: «и поцеловал царь Авессалома» – жест принятия и прощения.
Но этот мир длится недолго. Авессалом начинает готовить заговор против отца. Он занимает место у городских ворот – там, где вершится суд, и перехватывает тяжущихся, которые идут к царю за правосудием: обещает каждому справедливость, которой якобы лишён народ при Давиде. Завершив политическую и военную подготовку, он просит разрешения у отца отправиться в Хеврон – якобы для исполнения обета. Из Хеврона вспыхивает восстание против отца. Давид, чтобы не допустить кровопролития в самом Иерусалиме, принимает мучительное решение: покинуть город вместе с верными ему войсками.
Развязка для Авессалома трагична. В решающей битве в Ефремовом лесу конь уносит его под густые ветви большого дуба – Авессалом запутывается в них своими роскошными волосами и остается подвешенным. Иоав, невзирая на приказ царя сохранить сына живым, тремя стрелами прознает сердце Авессалома. Когда весть об этом достигает Давида, царь начинает горько плакать. История заканчивается глубокой скорбью Давида по очередному потерянному сыну.
Корни предательства: от справедливой обиды – к злому умыслу
История Авессалома начинается не с его вины, а с чужого преступления. Это одно из звеньев трагической цепи. Его сестра Фамарь была обесчещена братом Амноном – поступок, который автор Писания характеризует с беспощадной прямотой: «не делается так в Израиле» (2 Цар 13:12). Амнон предстаёт больным и безжалостным человеком, чья искажённая аффективность тяжело отзовётся на всём доме Давида, открыв долгую череду конфликтов, растянувшихся на многие годы.
Авессалом – фигура принципиально иная: менее импульсивная, более расчётливая. Он долго вынашивает ненависть и жажду мести, прежде чем вступить в драматическое противостояние – сначала с братом, а затем и с самим отцом. Но протяжении всей этой истории их сестра Фамарь остаётся единственной положительной фигурой повествования: именно она пытается поставить заслон иррациональной жестокости, готовой вот-вот вырваться наружу.
Неспособность к диалогу: первый шаг предательства
Боль Авессалома за поруганную сестру понятна и человечески оправдана. Это подлинное злодеяние, и его негодование законно. Однако именно здесь начинается тот тонкий и опасный путь, который ведёт от справедливого возмущения к предательству. Давид, узнав о случившемся (не сообщается, каким образом он узнал), ничего не предпринимает против своего сына Амнона. Писание говорит, только одну фразу: «сильно разгневался» (2Цар 13:21). О каких-то карательных мерах к Амнону Писание умалчивает. Это молчание отца станет очередным звеном трагической цепи. Но молчит не только Давид, молчит и Авессалом. Авессалом не идёт к отцу с открытым сердцем. Он не взывает к правосудию. Он молчит, внешне спокойно, внутри же – хладнокровно вынашивая свой замысел. Это молчание красноречиво. Оно – уже первый шаг предательства: отказ от диалога, от доверия, от Бога как единственного справедливого Судьи. Примечательно, что и в других великих библейских историях – грехопадения Адама и Евы, братоубийства Каина, предательства Иосифа его братьями – именно неспособность к открытому диалогу неизменно становится отправной точкой разрыва и отвержения.
Автор писания особо подчёркивает длительность этого молчания. Два года Авессалом носит в себе ненависть, не проронив в адрес Амнона «ни худого, ни хорошего; ибо возненавидел Авессалом Амнона за то, что он обесчестил Фамарь, сестру его» (2Цар 13:22). Два года внутренней работы – и лишь затем действие. Он устраивает пир, на котором происходит хладнокровно спланированное убийство. Справедливая по мотиву месть осуществлена способом, превращающим её в преступление: Авессалом присваивает себе право суда, принадлежавшее отцу-царю, и берёт в собственные руки то, что по самой своей природе принадлежит Богу. Человек снова назначает себя верховной мерой вещей.
Человек, действующий без Бога
После убийства Амнона Авессалом бежит, затем возвращается, примиряется с отцом и немедленно начинает новый заговор. Именно здесь его образ предателя раскрывается в полной богословской глубине. Авессалом – первый в библейской истории человек, который сам себя выдвигает на царство, не спрашивая Бога. Ни Саул, ни Давид не занимали трон по собственной инициативе: оба были помазаны по Божию избранию, оба получили власть как дар, а не взяли её как добычу. Авессалом же, согласно экзегезе этого текста, не задаётся вопросом, не избрал ли Бог кого-то другого вместо него, и по собственному почину начинает осуществлять политическую стратегию захвата власти. Это проект, задуманный и реализованный без Бога и против Бога. В этом – самая глубокая суть его предательства, уходящая далеко за пределы семейной драмы и политической интриги.
Встав у городских ворот, он перехватывает тяжущихся, идущих к царю за правосудием, и обещает каждому: «о если бы меня поставили судьею в этой земле! Ко мне приходил бы всякий, кто имеет спор и тяжбу, и я судил бы его по правде» (2Цар 15:4). Обольщая народ, Авессалом «вкрадывался в сердце Израильтян» (2Цар 15:6). Это не просто политическая метафора. Это образ духовного соблазна: обещание лучшего порядка в обход Бога, власти без помазания, справедливости без смирения. Именно так всегда действует соблазн: он предлагает подлинное благо – порядок, справедливость, процветание – но достигаемое путём, на котором Бога нет.
Ответ на предательство: смирение Давида
Когда заговор раскрывается и Авессалом входит в Иерусалим, Давид поступает неожиданно – он уходит из города, не принимая боя. Это решение можно было бы принять за слабость: царь бежит перед собственным сыном. Но Священное Писание предлагает иное прочтение, куда более глубокое. Давид уходит босиком, с покрытой головой, в слезах: «пошёл на гору Елеонскую, шёл и плакал; голова у него покрыта; он шёл босой, и все люди, бывшие с ним, покрыли каждый голову свою, шли и плакали» (2Цар 15:30). Каждая деталь этого образа указана намеренно. Босые ноги на священной земле, покрытая голова как знак траура и смирения, слёзы на глазах царя – всё это язык не поражения, а внутреннего выбора: отказ от силы ради верности. Отцы Церкви – Иоанн Златоуст и Святой Августин – неслучайно усматривали в этом прообраз Страстей Христовых. То же место – Елеонская (Масличная) гора. То же уничижение. То же предательство со стороны самых близких. История Давида, бегущего из Иерусалима, читается ими как тень грядущего – как предвосхищение того пути, который пройдёт Сын Давидов спустя тысячу лет.
Особенно показателен в этом отношении эпизод с Семеем. Этот человек из рода Саулова выходит навстречу царскому шествию, бросает камни и осыпает Давида проклятиями: «уходи, уходи, убийца и беззаконник!» (2Цар 16:7). Верный военноначальник Авесса мгновенно реагирует: «зачем злословит этот мёртвый пёс господина моего, царя? Пойду я и сниму с него голову» (2Цар 16:9). Логика воина понятна и по-человечески безупречна. Но Давид останавливает его словами, которые обнаруживают совершенно иное измерение: «оставьте его, пусть злословит, ибо Господь повелел ему. Может быть, Господь призрит на уничижение моё и воздаст мне Господь благостью за теперешнее его злословие» (2Цар 16:11). В этих словах – не покорность судьбе и не сломленность духа. В них – духовная высота человека, сохранившего ориентацию на Бога в самый тёмный час своей жизни. Давид не смотрит на Семея как на врага, которого нужно уничтожить. Он смотрит сквозь него – и видит за оскорблениями и камнями руку Божественного Промысла, действующую даже через человеческую злобу. Это не наивность и не малодушие. Это зрелость веры. Именно здесь с наибольшей ясностью открывается принципиальный контраст двух жизненных позиций, пронизывающий всё повествование. Авессалом берёт правосудие в собственные руки: не доверяет Богу, не ждёт, действует из себя и для себя – и гибнет. Давид претерпевает, ждёт, отдаёт своё дело Богу – и возвращается на трон. Однако смысл этого контраста выходит за пределы политической истории. Он касается самой сердцевины библейского понимания верности: верность Богу – это не гарантия внешнего успеха и не отсутствие страданий. Это неизменная внутренняя ориентация на Бога как единственного Судью, Защитника и Хозяина истории.
Красота, ставшая петлёй
Вспомним деталь, на которую мы намеренно обратили внимание в самом начале. Автор Писания представляет Авессалома человеком исключительной красоты. Особо упоминаются его роскошные волосы. И вот развязка. В решающей битве в Ефремовом лесу конь уносит Авессалома под низко нависшие ветви большого дуба: «запутался он волосами своими в ветвях дуба и повис между небом и землею, а мул, бывший под ним, убежал» (2Цар 17:9). Иоав, невзирая на прямой приказ царя Давида сохранить сына живым, пронзает его тремя стрелами. Авессалом умирает в одиночестве. Красота, которой он так гордился, обращается против него с беспощадной точностью. Именно та черта, которая выделяла его среди всех сынов Израиля, становится орудием его гибели. Это не случайность и не ирония судьбы в обычном смысле слова. Это логика библейского повествования, в котором гордость, поставленная на место Бога, неизменно превращается в ловушку для того, кто ею одержим. Путь Авессалома – путь человека, избравшего себя мерой всех вещей: он судил без Бога, царствовал без помазания, побеждал без правды. И этот путь завершается позорной и одинокой смертью на дереве.
Плач Давида: любовь, не побеждённая предательством
Теперь давайте подробнее остановимся на фигуре Давида. В этой истории он не просто жертва предательства. Нужно вспомнить предыдущие страницы Писания, на которых Давид описывается как человек не без вины. Именно он взял чужую жену – Вирсавию, которая зачинает от него и рождает ему сына. Именно он устроил гибель её мужа, верного воина Урии Хеттеянина (2Цар 11). Именно его молчание после насилия Амнона над Фамарью открыло ту трещину в семье, из которой выросла вся последующая трагедия. В 12 главе через пророка Нафана передается суд Божий Давиду за его прегрешения: «не отступит меч от дома твоего вовеки… Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих перед глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими перед солнцем; Ты сделал это тайно, Я сделаю это перед всем Израилем и перед солнцем» (2Цар 12:10-13). Восстание Авессалома – не случайность и не злой рок. Это – последствие. Горькое, закономерное, выстраданное.
Но Давид велик не тем, что был безгрешен. Он велик тем, что умел каяться – по-настоящему, без самооправдания, без попытки переложить вину на других. Через пророка Нафана Давид обращается к Господу: «согрешил я перед Господом», и сказал Нафан Давиду: «Господь снял с тебя грех твой: ты не умрешь» (2Цар 12:13). Именно это покаяние, эта способность склониться перед Богом даже в момент собственного позора, отличает его от Авессалома, который так и не произнёс ни слова раскаяния – ни перед сестрой, ни перед отцом, ни перед Богом.
Обида, месть и политический расчёт определяли отношения отца и сына на протяжении всей этой истории. Но сквозь всю её тьму неизменно просвечивает одна черта Давида, достойная подлинного восхищения: он до последнего противится кровопролитию, сдерживая тех, кто жаждет мести, и даже в самый горький час своего торжества оплакивает врага, потому что этот враг был его сыном.
Эта история заканчивается не торжеством правосудия, а плачем отца. Когда гонец приносит Давиду весть о гибели Авессалома, царь не произносит слов облегчения, не благодарит Бога за победу и не говорит о справедливом возмездии. Он рыдает: «Сын мой, Авессалом! Сын мой, сын мой, Авессалом! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой» (2Цар 18:33). Библеисты отмечают одну из самых характерных черт образа Давида в Священном Писании – его поразительную эмоциональную подлинность. Среди всех ветхозаветных царей он наиболее живой, наиболее человечный. Он плачет по Ионафану, скорбит о Вирсавии, кается перед пророком Нафаном. И вот теперь – рыдает по сыну, который пытался его убить. Именно эта неподдельность чувства делает Давида фигурой, близкой читателю. Этот плач богословски бесценен, потому что Давид не торжествует над поверженным врагом – он любит, несмотря ни на что, вопреки всему, невзирая на годы заговора, измены и войны. Отцовская любовь оказывается сильнее предательства: она не угасает, не превращается в ненависть, не ищет утешения в справедливости воздаяния.
Именно в этой любви библейское предание усматривает нечто большее, чем просто отцовское чувство. Это – образ любви Самого Бога к человеку. Не любви заслуженной, не любви в ответ на верность, но любви безусловной – той, о которой византийский богослов Иоанн Лествичник и другие мистики Церкви скажут: Бог любит именно так – не потому что мы достойны Его любви, а потому что Он Отец. И как всякий настоящий отец, Он готов был умереть вместо нас. В слезах Давида над мёртвым Авессаломом – предвосхищение той любви, которая на Голгофе скажет своё последнее и окончательное слово.
Где Бог в этой истории?
Это вопрос, который ставит сама Библия, и намерено не даёт на него лёгкого ответа. В пяти главах, повествующих о восстании Авессалома, Бог не появляется напрямую. Нет пророческого осуждения, нет небесного голоса, нет незримого вмешательства. Ни одного теофанического момента, к которым так привык читатель ветхозаветных текстов. И всё же Он здесь, только иначе. Он присутствует в молчании, в Промысле, в тех поворотах событий, которые разрушают замыслы самонадеянного человека. Он присутствует рядом с Фамарью – поруганной и отвергнутой. Он присутствует в слезах Давида на Масличной горе. Он присутствует в том единственном стихе, который библеисты называют богословским ключом ко всему повествованию: «Так Господь судил разрушить лучший совет Ахитофела, чтобы навести Господу бедствие на Авессалома» (2Цар 17:14). Совет был безупречен с военной точки зрения. Он мог изменить всё. Но не изменил – потому что в историю вошёл Тот, Кто не кричит, но действует изнутри самих событий. Бог в этой истории действует не насилием, но Промыслом. Не вопреки человеческой свободе, но через неё и внутри неё. Он не останавливает Авессалома. Он позволяет человеку дойти до конца избранного пути, и путь сам являет свою природу.
Верность как выбор каждого дня
История Авессалома – это не история далёкого прошлого. Это история каждого человека, который в какой-то момент своей жизни решает взять судьбу в собственные руки, не спрашивая Бога. Который заменяет молитву стратегией, доверие – манипуляцией, смирение – гордостью. Предательство редко начинается с громкого злодеяния. Чаще всего оно начинается с молчания – с того момента, когда человек перестаёт говорить с Богом о своей боли и начинает носить её в себе, давая ей медленно превращаться в обиду, а обиде – в план мести. Она созревает в тишине, незаметно, до того дня, когда человек произносит про себя: «Я сам разберусь. Я сам возьму то, что мне принадлежит по праву». В этом «сам» – вся суть измены. Верность – нечто принципиально иное. Она не означает слепого послушания и не предполагает отсутствие боли. Она не защищает от предательства и не гарантирует победы. Верность – это способность Давида, идущего босиком на Масличную гору под градом чужих проклятий, сказать: «Господь повелел ему».
Авессалом погиб, запутавшись в собственной красоте. Давид выжил – не потому что оказался сильнее или хитрее, а потому что остался верным. Верность Богу не является гарантией победы в человеческом измерении. Она – нечто большее: сохранение себя как человека, сотворенного для общения с Богом, даже когда всё вокруг рушится и история, казалось бы, разворачивается против тебя. И быть может, величайший урок всей этой истории заключён именно в плаче Давида над мёртвым сыном. Человек, которого предали, плачет – но не от ненависти, а от любви. В этом слезном «сын мой» – отблеск той любви, которой любит нас Бог: безмерной, незаслуженной, не побежденной никаким предательством и не угашенной никакой изменой.
Вопросы для размышления
– Прямо сейчас есть ли в моем сердце обида, может быть, даже самая праведная? Приношу ли я её Богу и прошу ли о благодати прощения?
– В ситуациях недопонимания, в трудностях общения с конкретными людьми, нахожу ли я мужество для диалога? Я закрываюсь и отдаляюсь или выхожу навстречу другому, как бы больно и трудно это ни было?
– Как часто я – осознанно или нет – прибегаю к манипуляции в отношениях с ближними? С какой целью я это делаю? К каким последствиям в отношениях это приводит? Приношу ли я эти ситуации Богу в таинстве покаяния?
– Связываю ли я то место, которое занимаю – на работе, в общине, в приходе – с конкретной миссией, возложенной на меня Богом? Или я ищу реализации собственных стремлений и амбиций? На что я готов пойти ради этого?
– Когда на меня сыплются несправедливые упреки и обвинения, с каким сердцем я их принимаю? Должен ли я бороться за восстановление справедливости? Или допускаю, что Господь посредством этого хочет мне что-то показать?
Николай Чирков, Анастасия Бозио