Автор: В начале этой недели мы опубликовали биографический материал, посвященный блаженному кардиналу Клеменсу фон Галену – одному из самых известных противников нацизма в гитлеровской Германии. Сегодня, в день 80-летия его рождения для Неба, историк Евгений Розенблюм размышляет о том, чем свидетельство веры блаж. Клеменса фон Галена актуально для христиан в наши дни.
Спасай взятых на смерть,
и неужели откажешься от обреченных на убиение?
(Книга Притчей Соломоновых 24,11)
22 марта 1946 года закончилась земная жизнь блаженного кардинала фон Галена: верный раб вошел в радость Господина своего. Ровно 80 лет спустя постараемся поразмыслить, чем его свидетельство актуально для нас сегодня. Чем вызовы нашего времени похожи и чем отличаются от вызовов его эпохи? Да и можно ли говорить о жизни Клеменса Августа фон Галена, вместившей в себя периоды кайзеровской монархии, Веймарской республики и правления нацистов, как о единой эпохе, когда католики (хотя бы в Германии) сталкивались с какими-то едиными вызовами?
Ответ мы найдем в статьях, проповедях и пастырских посланиях самого подвижника, десятилетиями неизменно повторявшего разными словами, несмотря на быстро менявшиеся политические обстоятельства, одну и ту же мысль: государство, считающее, что источником морали являются изменчивые людские мнения, а не вечный закон Божий, неизбежно скатится в тиранию.
Клеменс фон Гален был уже зрелым человеком и известным священником, когда в 1925 году Папа Пий XI облек эту же мысль в форму энциклики «Quas Primas», сформулировав учение Церкви о социальном царстве Христа. Это учение до сих пор, по прошествии ста лет, часто понимают неверно, как будто бы речь в нем идет об обязанности государства навязывать католичество людям силой принуждения. Поэтому не лишним будет дать краткое пояснение, начав издалека.
Две тысячи лет назад, когда христианство впервые было проповедано язычникам, то, что христиане называли себя и друг друга рабами Божьими, а Бога – Господом, производило на представителей античной рабовладельческой цивилизации поистине сногсшибательный эффект. Греческое слово Κύριος (как и его латинский эквивалент Dominus) означало господина в самом бытовом и повседневном смысле – рабовладельца. Это может показаться унизительным, но на самом деле получалось, что если христианин в земной жизни раб, то настоящий его господин – Бог, а не земной владелец. Если христианин лично свободен, то перед Богом он и раб равны. Если даже христианин здесь, на земле, является рабовладельцем, то он должен помнить, что его рабы на самом деле принадлежат не ему, а Богу, Которому принадлежит и он сам наравне со своими рабами. Таким образом, не отменяя рабство буквально и не требуя от богатых христиан дать свободу рабам (в тех социальных и экономических условиях это было бы просто невозможно), христианство сделало отношения раба и господина принципиально иными, посмотрев на них с точки зрения вечности.
Подобным образом и в ΧΧ веке, назвав Христа Царем, Церковь не отменила государственную власть, но напомнила о существовании верховной власти Бога, которой в равной мере должны подчиняться и перед которой однажды дадут отчет и простые граждане, и мелкие чиновники, и министры, и генералы, и правители государств: монархи, президенты, канцлеры…
Таким образом, власть оказывается не безграничной и произвольной, а ограниченной неизменным Божьим нравственным законом. Предписывая или одобряя убийство невиновного человека – душевнобольного, инвалида, ребенка в утробе матери – государство выходит за рамки своих полномочий, потому что оно не вправе отменить данную Богом заповедь: «Не убий». Отнимая частную собственность, государство может называть свои действия конфискацией, национализацией, реквизицией или любым другим словом, но оно не может отменить заповедь: «Не укради», которую обязано соблюдать. Произвольно решая, оставить ли ребенка в родной семье или забрать его от родителей и передать другим людям, государство тоже нарушает Божий закон, потому что глубокая связь между детьми и родителями, между человеком и его семьей, установлена Богом, а не государством.
Существование объективного нравственного закона, данного Богом и обязательного для всех людей, ограничивает произвол государственной власти, но оно же ограничивает и произвольность ее оценок людьми. В обществе, где существование неизменного нравственного закона почти забыто, мы нередко видим как эмоциональное оправдание действий государства, выходящих за установленные для него Богом пределы, так и столь же эмоциональное осуждение абсолютно правомочных действий, когда их совершает не нравящаяся человеку власть. Если нет единого неизменного критерия, то и оправдание, и осуждение любых действий становится делом вкуса.
Мы видели, что Клеменсу Августу фон Галену любовь к, пользуясь его собственными словами, «немецкому отечеству» не мешала обличать преступления нацистов, но с той же прямотой он обличал и, например, бомбардировки немецких городов. И всякий раз его слова звучали убедительно, потому что было понятно: он не участвует в пропаганде той или другой стороны конфликта (даже если пропагандисты использовали его выступления в своих целях), а говорит с позиции объективного нравственного закона, который един для всех сторон.
Сразу после беатификации кардинала фон Галена в 2005 году Папа Бенедикт XVI сказал о нем, что его мужество происходило из веры: «Откуда взялось это понимание во времена, когда разумные люди поддавались заблуждениям? И откуда взялась сила к Сопротивлению в момент, когда даже сильные люди оказались слабыми и трусливыми? Понимание и мужество пришли к нему от веры, которая открыла ему истину, открыла ему сердце и глаза. И поскольку он боялся Бога больше, чем людей, то получил от Него смелость делать и говорить то, на что другие не решались».
В шутливой, но глубокой книге «Отцы-пустынники смеются» есть такое изречение: «Если Церкви недостает мужества отстаивать свои взгляды, то это не из-за недостатка мужества, но из-за недостатка взглядов». Действительно, если христианин тверд в своей вере и убежден, что призван на служение Богу, то его не может поколебать, как утверждает епископский девиз Клеменса фон Галена, «ни похвала, ни страх». Зачем нам искать похвалы от людей, если мы знаем, чем можем заслужить похвалу у Бога? И чем могут люди нас напугать, чтобы мы боялись их больше, чем «Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28)? Другое дело, если наша вера слаба. Если заповеди Божьи для нас – не воля Творца Вселенной, а некий абстрактный идеал, до которого мы и не рассчитываем дотянуться. Если суд Божий – не грозная неизбежность, ждущая нас в конце пути, а что-то бесконечно менее реальное, чем суд людской.
Наверное, один из самых актуальных уроков, данных нам в свидетельстве веры кардинала фон Галена, – это постоянная соотнесенность с волей Божьей, твердая убежденность, что совершаемый в каждый момент времени выбор между исполнением заповедей и грехом бесконечно реальнее и важнее, чем выбор между сторонами в любой земной войне или в любом политическом противостоянии, поскольку «лучше умереть, чем согрешить». Сосредоточив духовный взгляд на законе Христа, человек уже не может подходить с разной меркой к условно «своим» и «чужим», потому что в сравнении с верностью или изменой Христу все земные лояльности тускнеют.
Твердо понимая, что закон Божий обязывает всех людей – немцев и англичан, русских и евреев, богатых и бедных, знатных и простолюдинов, епископов и мирян, генералов и солдат, глав государств и простых крестьян, верующих и безбожников – Клеменс фон Гален не мог убаюкивать свою совесть такими удобными отговорками: «Я сам не убиваю душевнобольных, а другим навязывать своих взглядов не вправе; если они считают это морально допустимым, то и живут по своим убеждениям, а не по моим»; или: «Я родился и вырос в богатой и благополучной семье, поэтому не способен понять, что вынуждает людей из бедных семей отнимать чужую жизнь и имущество»; или: «нельзя требовать от людей больше, чем требует государственный закон».
Нравственный релятивизм подобного рода может казаться проявлением терпимости к чужим грехам и даже просто уважения к другим людям, но по сути он является оправданием собственной трусости перед лицом зла. Недаром уже в наше время Бенедикт XVI назвал распространение в Церкви нравственного релятивизма одной из главных причин неспособности справиться с кризисом сексуальных злоупотреблений. Живя в обществе, где нет единых представлений о добре и зле, а есть разноголосица множества мнений и этических систем, мы никогда не сможем помочь нуждающимся в нашей защите или хотя бы назвать зло злом, если не будем твердо верить, что не все этические системы равноценны, а нравственный закон установлен Богом и обязателен для всех.
Программа эвтаназии инвалидов и душевно больных разрабатывалась нацистами из чисто практических и, надо признать, по-своему не беспочвенных соображений: сократить расходы воюющего государства на тех людей, которые никогда не будут вносить своего вклада в экономическое процветание общества; высвободить коечный фонд в больницах для раненых солдат. Блаж. Клеменс Август фон Гален сумел остановить эту программу, не втягиваясь в обсуждение стоявших за ней экономических расчётов: в центре его проповеди стоял нравственный аргумент и апелляция к социальным последствиям: если сегодня можно убить одну группу людей, то завтра – любого другого человека. Но прежде всего в её основе лежала убежденность: «Жизнь невиновного священна: это касается как жизни нерождённого ребёнка, так и жизни больного или обессиленного годами старика». И если убийство совершает не уголовник с ножом в темном переулке, а врач на своем рабочем месте, действующий в соответствии с государственными инструкциями и распоряжениями, то такое убийство становится не менее, а более преступным: вина за него падает на всё общество, которое разрешило убивать или хотя бы не попыталось помешать власти разрешить.
Люди часто задаются вопросом: как стало возможным, что один из цивилизованных народов Европы с тысячелетней христианской культурой, давший миру Баха и Шиллера, позволил нацистам править собой и вовлечь себя в совершение чудовищных преступлений? Как большинство немцев согласились на то, что убийства невинных людей стали в Германии не только разрешены законом, но социально одобряемы и повсеместно распространены? Но ведь мы все сами живем в таком обществе, где жизни нерождённых детей не только не считаются священными, но и в полном соответствии с действующим законом ежедневно пресекаются во множестве медицинских учреждений по всей стране, а большинство сограждан относится к этому как с социальной норме.
Если лично мы, христиане, убеждены в том, что жизнь человека начинается с зачатия, то что мы делаем для защиты ежедневно убиваемых вокруг нас детей? Будем ли мы вдохновляться примером Клеменса Августа фон Галена, даст ли нам наша вера мужество словом и делом «спасать взятых на смерть»? Или же мы решим «не навязывать своего мнения», «входить в положение», просто займемся своими делами и «откажемся от обреченных на убиение»?
В первом случае нам, в отличие от фон Галена и его современников, даже не грозит концлагерь или виселица. Человеку, знающему, что вокруг него ежедневно убивают людей, и ничего с этим не делающему, в наше время недостает не мужества – ему недостает взглядов. Узаконенное убийство не оставляет нам нравственной возможности просто отойти и не вмешиваться. Как писал св. Иоанн Павел II, «Прерывание беременности и эвтаназия — это, как мы видим, преступления, которые ни один человеческий закон не может признать допустимыми. Законы, допускающие их, не только перестают быть для совести законами, но и прямо ставят человека перед серьезным, конкретным долгом сопротивляться им по совести».
И если мы по-настоящему убеждены в том, что убивать людей – преступление, то тогда пример Клеменса фон Галена, как сказал в день его беатификации Бенедикт XVI, «даёт нам мужество, более того, он призывает нас сегодня заново жить своей верой, и он также показывает нам, как это сделать – в очень простых, смиренных, но великих и глубоких вещах».
Евгений Розенблюм
Фото: Bistumsarchiv Münster
Материалы по теме: