Автор: Вторая публикация из авторского цикла Анджело Лорети, посвященного итальянскому писателю, журналисту и карикатуристу XX века Джованнино Гуарески.
Центральной темой творчества Гуарески всегда оставался его родной, предельно конкретный и провинциальный мир. Этот мир, чем-то сродни вселенной Толкина, далёк от идеала, но при этом удивительно типичен для послевоенной Италии и в то же время — универсален. Описывая обыденные, на первый взгляд, реалии и простых, порой комичных, а порой героических персонажей, Гуарески создаёт подлинную апологию «маленького человека». Он сознательно позиционировал себя как защитника простолюдина — того, кого презирают и власть имущие, манипулирующие им в своих целях, и интеллектуальная элита, считающая его невежественной массой.
Богословское и повествовательное сердце «Малого мира»
Истинным главным героем «Малого мира» является не дон Камилло и не Пеппоне, а Иисус Христос, говорящий с героем с церковного Распятия. Именно Он, с Креста, воздвигнутого в центре этой вселенной, направляет события, вразумляет, утешает и ведёт персонажей к истине.
В этом — коренное отличие Гуарески от другого столпа итальянской католической литературы, Алессандро Мандзони. У Гуарески Христос предстаёт как живой, осязаемый Собеседник — конкретный народный образ, с которым ведётся диалог перед Распятием, а вера воплощена в самой повседневной жизни простых людей.
По-разному авторы видят и сам народ. Гуарески изображает его как активный, живой субъект, наделённый аутентичной, практичной и ироничной духовностью; его персонажи отличаются небанальными характерами и внутренней волей. У Мандзони же народ зачастую показан как пассивная, «жалкая» масса, лишённая внутреннего величия (как, например, запуганные жертвы Ренцо и Лючия – персонажи романа «Обрученные»); писатель смотрит на них с позиции превосходства и аристократического патернализма.
Эта разница отражается даже в языке и стиле. Гуарески пишет прямым, ироничным языком, укоренённым в народной речи Эмилии, — его проза непосредственна и доступна. Мандзони же создаёт изысканную литературную речь, сознательно «промытую» во флорентийских водах, что порой вызывает ощущение дистанции и отстранённости.
Наконец, различается и цель творчества. Гуарески стремился писать для народа и о народе: развлечь и засвидетельствовать живую веру, свободную от идеологем, защищая тем самым народную католическую культуру. Мандзони же видел в литературе инструмент для продвижения политико-морального проекта либерального католицизма, что порой происходило в ущерб подлинно духовному измерению.
Таким образом, если у Мандзони божественное проявляется в сюжете как безличное провидение, растворённое в истории (Христос почти незрим — во всём романе на Него есть лишь два косвенных намёка, без прямого упоминания), то у Гуарески Бог становится живым, конкретным Собеседником, напрямую вмешивающимся в повседневную жизнь.
«Малый мир»: сердце цикла. Первый рассказ «Дон Камилло»
Говоря о «Малом мире», естественно начать с самого первого рассказа цикла — «Дон Камилло». Мир этот мал географически и в масштабах истории. Но это, в лучшем смысле, мир простых людей, где большая история держится на жизни множества безымянных личностей.
Поселок не идентифицирован точно; фильмы снимали в Брешелло, расположенном в провинции Реджо-нель-Эмилия, но всего в 18 км от Пармы. Единожды её называют по имени — Понтеротто, а в остальное время — просто «посёлок». Цикл состоит из главок, каждая из которых — почти самостоятельная история, и все они сопровождаются остроумными авторскими карикатурами.
Дон Камилло: неистовый пастырь
«Дон Камилло был из тех, кто не стесняется в выражениях. Однажды в посёлке случилась грязная история, в которой были замешаны местные богатеи и молодые девушки. Во время Мессы дон Камилло начал неопределённое и расплывчатое наставление; потом, заметив в первом ряду одного из распутников, он не выдержал, прервал речь, набросил покрывало на голову распятого Христа у главного алтаря, чтобы Тот не слышал, упёр руки в боки и закончил проповедь по-своему. И настолько громовым был голос, вырывавшийся из уст этой глыбы, и настолько крепки были слова, что с церковного потолка посыпалась штукатурка».
Первый же эпизод представляет нам дона Камилло во всей его парадоксальности. Это священник, чья вера глубока и искренна, но чей характер далёк от стереотипного образа кроткого пастыря. Его реакция на грех — не абстрактное увещевание, а гневная, почти языческая вспышка ярости. Прикрытие Христа покрывалом — гениальная бытовая деталь, показывающая его непосредственные, почти фамильярные отношения с Богом. Он не боится показать «неприличную» сторону истины, даже рискуя разрушить храм. Это человек действия, для которого вера — не тихая молитва, а битва.
Политика и палка: цена принципиальности
«Естественно, для Дона Камилло настало время выборов. Он выражался настолько прямо о местных левых деятелях, что однажды, в сумерках, возвращаясь в дом священника, он почувствовал, как какой-то коротышка в плаще выскочил из живой изгороди у него за спиной и, пользуясь тем, что Дон Камилло был обременён велосипедом, на руле которого висел узел с семьюдесятью яйцами, нанёс ему добрую взбучку палкой, после чего бесследно исчез».
Политика врывается в «Малый мир» не как абстракция, а как конкретное насилие в сумерках. Комическая деталь с яйцами (символом хрупкой, обыденной жизни) контрастирует с грубым ударом палкой. Дон Камилло не просто священник; он активный политический игрок, и его слова имеют последствия. Это мир, где идеологические споры могут в любой момент перейти в физическую расправу, что точно отражает накалённую атмосферу послевоенной Италии.
Диалог с Распятием: юмористическая теология
«Дон Камилло никому ничего не сказал. Добравшись до дома и убрав яйца в безопасное место, он пошёл в церковь посоветоваться с Иисусом, как всегда, делал в минуты сомнений.
— Что мне делать? — спросил дон Камилло.
— Натри спину маслом, взболтанным в воде, и помолчи, — ответил ему Иисус с высоты алтаря. — Нужно прощать тех, кто нас оскорбляет. Таково правило.
— Ладно, — возразил дон Камилло. — Но здесь же речь о побоях, а не об оскорблениях.
— И что это меняет? — прошептал ему Иисус. — Разве обида, нанесённая телу, болезненнее той, что наносится духу?
— Согласен, Господи, но Вы должны учесть, что, избивая меня, Вашего служителя, они оскорбили Вас. Я больше ради Вас, чем ради себя.
— Разве Я не был большим служителем Бога, чем ты? И разве Я не простил тех, кто пригвоздил Меня к кресту?
— С Вами не поспоришь, — заключил Дон Камилло. — Вы всегда правы. Да будет воля Ваша: простим. Но помните, что, если эти типы, ободрённые моим молчанием, проломят мне голову, ответственность ляжет на Вас. Я мог бы процитировать места из Ветхого Завета…
— Дон Камилло, это Мне-то ты говоришь о Ветхом Завете? Что касается остального, Я беру на себя всю ответственность. Но между нами: лёгонький тычок тебе бы не повредил, чтобы научиться не лезть с политикой в Мой дом».
Христос здесь — не грозный судия, а терпеливый, слегка ироничный собеседник, напоминающий о евангельских заповедях. Дон Камилло же ведёт себя как упрямый, но преданный сын, который пытается торговаться с отцом, апеллируя к логике и справедливости. Юмор рождается из контраста между высоким богословским призывом к прощению и совершенно человеческой, почти детской обидой и жаждой восстановления справедливости. Фраза Христа о «тычке» — ключевая: даже Бог у Гуарески говорит на языке простых людей и понимает их страсти.
Исповедь Пеппоне: встреча двух миров
«Прошло время, и однажды поздно вечером, сидя в исповедальне, дон Камилло увидел через решётку лицо лидера крайне левых, Пеппоне. То, что Пеппоне пришёл на исповедь, было событием, от которого можно было рот разинуть. Дон Камилло внутренне возликовал.
— Да пребудет с тобой Господь, брат мой, с тобой, кто больше всех нуждается в Его святом благословении. Давно ты не исповедовался?
— С 1908 года, — ответил Пеппоне.
— Представляю, сколько грехов ты накопил за эти 28 лет с твоими прекрасными идеями в голове.
— Эх, да, немало, — вздохнул Пеппоне.
— Например?
— Например, два месяца назад я вас отлупил.
— Это серьёзно, — сказал дон Камилло. — Оскорбляя служителя Божьего, ты оскорбил Самого Бога.
— Я раскаиваюсь. Я вас тогда отлупил не как служителя Божьего, а как политического противника. Это была минутная слабость.
— Кроме этого да принадлежности к твоей дьявольской партии, есть ещё тяжкие грехи?
Пеппоне выложил остальное. В целом, вышло немного, и дон Камилло отпустил ему грехи, назначив двадцать «Отче наш» и «Радуйся, Мария»».
Здесь происходит психологический и сюжетный перелом. Пеппоне, ярый коммунист, приходит на исповедь. Это свидетельствует не о его внезапном обращении, а о глубокой, вытесненной потребности в очищении совести, которая сильнее любой идеологии. Его оправдание («бил не как служителя Божьего, а как политического противника») раскрывает главный конфликт мира Гуарески: возможно ли отделить человека от его идей? Дон Камилло, несмотря на язвительность, совершает таинство, признавая в Пеппоне прежде всего человека с душой, нуждающейся в прощении.
Внутренняя борьба дона Камилло и «разрешение» свыше
«Пока Пеппоне преклонил колени перед алтарём, чтобы произнести своё покаяние, дон Камилло подошёл и встал на колени под распятием.
— Иисус, — сказал он, — простите, но я ему врежу.
— И не думай, — ответил Иисус. — Я его простил, и ты должен простить. В сущности, он хороший человек.
— Иисус, не доверяй красным. Они только и ждут, как бы надуть. Взгляни на него хорошенько, разве не видишь, какое у него лицо, прямо как у Вараввы?
— У него лицо как у всех, дон Камилло. У тебя сердце отравлено.
— Иисус, если я служил Вам хорошо, окажите мне милость: позвольте хоть шандалом ему по спине съездить. Что такое подсвечник для Моего Иисуса?
— Нет, — ответил Иисус. — Твои руки созданы, чтобы благословлять, а не бить».
Дон Камилло формально выполнил долг священника, но человеческая жажда справедливости (или мести) в нём не угасла. Его диалог со Христом напоминает детский спор: он пытается выторговать себе хоть маленькую возможность «восстановить справедливость». Христос же непреклонен в Своём милосердии, но говорит с пониманием. Упрек «сердце отравлено» — не обвинение, а констатация человеческой природы, которую нужно преодолевать.
Катарсис: пинок как таинство взаимного прощения
«Дон Камилло вздохнул и, выйдя из исповедальни, повернулся к алтарю, чтобы ещё раз перекреститься. Так он оказался за спиной Пеппоне, который, стоя на коленях, был погружён в молитву.
— Ладно, — сказал дон Камилло, сложив ладони и глядя на Иисуса. — Руки созданы для благословения. Но ноги-то — нет?
— И это верно, — произнёс Иисус с высоты алтаря. — Но смотри, дон Камилло: только один раз.
Пинок пришёлся как молния. Пеппоне принял его, не моргнув глазом, потом поднялся и облегчённо вздохнул.
— Я его минут десять ждал, — сказал он. — Теперь мне лучше.
— И мне тоже, — воскликнул дон Камилло, у которого на душе стало светло и просторно, как в ясном небе. Иисус ничего не сказал, но было видно, что и Он доволен».
Гениальная развязка, в которой юмор, психология и теология сливаются воедино. Гуарески находит парадоксально-гениальный выход из тупика. Полное прощение оказывается человечески невозможным, но и жажда мести не может быть удовлетворена. Компромисс находится на уровне почти языческого, телесного ритуала: символический, не причиняющий реального вреда пинок. Это не акт насилия, а акт взаимопонимания и очищения.
Пеппоне ждал этого пинка — он понимал, что справедливость должна восторжествовать, и был готов принять наказание. Для него это часть искупления. Для дона Камилло — снятие внутреннего напряжения, возвращение справедливости без греха настоящей мести. А Христос, давший «добро», показывает, что Бог понимает немощную человеческую природу и допускает такие «малые уступки», если они ведут к миру в душе и восстановлению отношений. Пинок становится своеобразным таинством, через которое оба героя получают прощение и облегчение. Душа очищается, и в «Малом мире» вновь воцаряется гармония.
Первый рассказ цикла задаёт все ключевые координаты вселенной Гуарески. Перед нами не идеальный, а реальный мир, где вера сталкивается с политикой, принципы — с человеческими слабостями, а высокие евангельские идеалы — с необходимостью находить конкретные, земные решения. Дон Камилло и Пеппоне — не символы, а живые люди, чья вражда оказывается формой глубокой, братской связи. А главный герой здесь, как и всегда у Гуарески, — Христос, Который не осуждает, а с пониманием и юмором направляет Своих непутёвых, но искренних детей к примирению.
Не идеализированная реальность, а мир, преображённый Благодатью
Многие в Италии, в том числе и люди неверующие, испытывают лёгкую ностальгию, досмотрев экранизацию «Малого мира» дона Камилло и Пеппоне или дочитав книгу. Всем жаль прощаться с миром, который кажется таким прекрасным. Но сразу возникает сомнение: а существовал ли он таким в действительности?
Дело в том, что Гуарески вовсе не рисует совершенный мир. Напротив, он показывает реальность, опустошённую идеологиями двадцатого века, со всей её болью, трагедиями, нищетой и смертью. И всё же у большинства зрителей и читателей возникает стойкое ощущение: «Как прекрасно, если бы мир был таким!».
Объяснение заключается в следующем. Гуарески показывает мир, в котором человек не противится Благодати. Стоит снова подчеркнуть: речь не об идеальном мире, ибо человек, с католической точки зрения, не может быть совершенен. Речь идёт о мире, в котором человек отчаянно, ежедневно пытается ухватиться за руку, которую Бог ему протягивает. Иногда это получается, иногда нет, но он не перестаёт пытаться. Именно поэтому два таких противоположных персонажа, как священник дон Камилло и коммунист Пеппоне, в итоге находят взаимопонимание.
В связи с этим возникает серьёзное недоразумение. Многие, видя бурную, но глубокую связь между доном Камилло и Пеппоне, обвиняли автора в том, что он предвосхитил «исторический компромисс» (тактический союз между итальянскими христианскими демократами и коммунистами в 1970-е годы, направленный на стабилизацию страны). Подобное непонимание обусловлено путаницей между двумя уровнями его творчества.
С одной стороны, вне художественного вымысла, Гуарески яростно боролся с реальным коммунизмом — с коммунизмом фальшивых народных комитетов, «треугольника смерти» и советских репрессий, — никогда не стремясь к компромиссам. Коммунизм был врагом, которого необходимо было победить.
С другой стороны, в «Малом мире» Пеппоне — не олицетворение коммунизма. Он просто упрямый, страстный, порой жестокий человек, — чья совесть в глубине души всё ещё отзывается на зов Господа. Это человек, укоренённый в той же земле и в той же человечности, что и Дон Камилло. Истинный враг в «Малом мире» — не Пеппоне, а безликие «горожане»: идеологизированные коммунисты без корней, носители абстрактной доктрины, презирающей конкретного человека и его веру. Пеппоне — это, прежде всего, оппонент и спорщик, вечный соперник дона Камилло. Показательно, что если прочесть все 346 рассказов цикла о «Малом мире», то Христос, когда Ему нужно кого-то пожурить, обращает Свои упрёки почти исключительно к дону Камилло. К Пеппоне же Он проявляет неизменное терпение и снисхождение. Более того, Пеппоне часто оказывается внутренне ближе к тому Распятию, с которым беседует священник. Это Пеппоне тайком приносит свечи в церковь; это он в решающие моменты снимает шляпу и молится. Почему же Христос журит священника, а не мэра-коммуниста? Потому что дон Камилло как пастырь призван соответствовать более высокой мере Благодати; Пеппоне же — человек в пути, чья душа часто уже гораздо ближе к Богу, чем он сам осмеливается признать.
Таким образом, Гуарески изобрёл не исторический компромисс, а иное поле битвы — поле совести, где идеология отступает перед общей человечностью и настойчивым присутствием Священного.
Вне страниц он вёл войну, рискуя жизнью. На страницах же он показал, ради чего стоило сражаться: мир, в котором, несмотря ни на что, рука Божья никогда не отнята.
Продолжение следует…
Анджело Лорети