Автор: Седьмая и заключительная публикация из авторского цикла Анджело Лорети, посвященного итальянскому писателю, журналисту и карикатуристу XX века Джованнино Гуарески.
В заключение необходимо, по меньшей мере, упомянуть и линию семейных рассказов, то есть «Семейный вестничок» (Corrierino delle famiglie) — все те истории, где главными героями становится семья Гуарески. В этих рассказах, которые мы вам настоятельно рекомендуем, Гуарески умеет извлекать прекрасное из семейной жизни, видеть красоту даже в мелочах, показывая, что и они имеют глубокий смысл. Ему удалось совершить важную эволюцию. Сначала он начал рассказывать только эти семейные истории, а потом, постепенно, по мере того как росли дети, появлялись внуки и менялся мир, ему удалось превратить эти семейные зарисовки в обсерваторию, чтобы говорить о важнейших вещах.
В 60-е годы в этот, скажем так, «актёрский состав», помимо внуков, входит домашняя помощница по имени Джо. Есть сборник рассказов под названием «Жизнь с Джо» (Vita con Gio), и я советую вам его прочесть. Помимо того, что он очень приятен, Гуарески ведёт в нём жёсткую критику современного общества, затрагивая темы феминизма, телевидения, воспитания детей, сексуальной революции.
Давайте прочтём отрывок «Октябрьская революция», посвящённый дочери Карлотте, ласково называемой Пасьонарией за её стойкий характер.
Семья как поле битвы за личность
Рассказ «Октябрьская революция» — блестящий пример того, как Гуарески использует бытовую, казалось бы, ситуацию (проводы дочери в первый класс) для развёрнутого философско-политического размышления. Личное сталкивается с общественным, интимное — с государственным. Непослушный, требовательный ребёнок («Я — это я») становится последним бастионом индивидуальности против безликой машины государства, которое через школу («государственную азбуку») стремится унифицировать мысли и души.
Внутренний монолог отца полон горькой иронии и сарказма по отношению к самому себе как к «буржуа», который сам кормит «чудовище» Государства, возмущаясь опозданием его поездов. Фактический бунт — побег с дочерью на Идроскало — это маленький, частный, почти комичный жест сопротивления, который, однако, в мире Гуарески обретает экзистенциальную весомость. И финальная конспиративная, «подмигивающая» связь между отцом и дочерью — это та самая человеческая, неформальная победа над системой, которую Гуарески ценил превыше всего.
«Октябрьская Революция»
«Пасьонария была уже готова выйти: она с большой серьёзностью уселась на краешек дивана.
— Жду, — сказала она.
Я встал и, схватив пиджак, натянул его.
— Я тоже готов, — ответил я, направляясь к двери. Но Пасьонария не встала, и когда я оказался на площадке и не увидел, что она идёт, я вернулся назад и застал Пасьонарию всё так же достойно восседающей на краешке дивана.
— И что же? — спросил я.
— Борода, — невозмутимо ответила Пасьонария.
Теперь надо учесть, что я, рождённый в сердце Эмилии, земли великих страстей, человек импульсивный, и поэтому часто замечаю, что сказал вещи, над которыми у меня не было времени подумать. Перед этим абсурдным требованием я взбунтовался с неистовством.
— Твоя мать познакомилась со мной, когда у меня была длинная борода, вышла за меня замуж, когда у меня была длинная борода, и ей никогда даже в голову не приходило, что я, чтобы выйти с ней, должен был бриться. Кто ты такая, чтобы выдвигать подобные требования?
— Я — это я, — спокойно, почти холодно ответила Пасьонария.
Я пошёл бриться. Потом мне пришлось сменить ещё и пиджак, и брюки, и почистить обувь: но я делал всё это с таким видом превосходства и отвращения, что, если только у неё не кожа носорога, Пасьонария должна была это прекрасно понять.
Мы молча шли по улицам миланской мягкой осени и вскоре прибыли туда, куда должны были прибыть».
Площадь перед школой — это символический порог между частным миром семьи и публичным миром Государства. Сравнение со «Страницей из “Сердца”» Де Амичиса — не просто ностальгическая отсылка, а горькая ирония. Гуарески противопоставляет сентиментальный, моралистический взгляд на школу как на «семью» — своему собственному, трагически-осознанному видению её как механизма ассимиляции. Тёплая ручка дочери в его руке — последняя нить, которую вот-вот перережет система.
Внутренний монолог: прощание с индивидуальностью
«На площадке перед школой был народ: мамы, папы, мальчики, девочки и сторожа, как на первых страницах «Сердца»; и я вспомнил о другом случае, когда привёл на ту же площадь Альбертино, а потом покинул его, и он исчез в стаде, как кирпич в стене.
Я чувствовал в своей руке маленькую тёплую ручку Пасьонарии и видел мам, и детей, и пап, но не вдыхал воздух «Сердца» и не думал о приторных словечках Эдмондо Де Амичиса.
Мой рот был полон горьких слов, и я жевал их с закрытым ртом и глотал одно за другим, и многие застревали у меня в горле. Итак, ещё раз должно совершиться насилие, и я должен буду отпустить твою руку, Пасьонария, и ты отправишься втискиваться в оставшуюся открытой дырочку в стене.
Итак, прощай и ты, Пасьонария: ты выходишь из моей жизни и входишь в жизнь Государства.
Тебя научат государственному лицемерию, и даже твои мысли больше не будут твоими, и ты будешь видеть вещи глазами Министерства.
Адьос, Пасьонария».
Здесь Гуарески раскрывает свою центральную политическую метафору: Государство — это «великое чудовище», «жестокий бог, созданный людьми, которые не верят в Бога». Его благодеяния (дороги, поезда, свет) — лишь приманка, цена которой — свобода, индивидуальность, душа. Вакцинация, которую он ранее считал благом, теперь видится как «клык» этого чудовища. Это крик отчаяния «буржуа», осознающего своё соучастие: он негодующе требует от Государства пунктуальности поездов, но именно он же своими руками отдаёт ему самое дорогое — своего ребёнка.
Осознание собственного соучастия
«И на этот раз, как с Альбертино, я должен буду принять насилие, должен буду впрячь и тебя, своими руками, в варварскую, ужасную, безмерную колесницу Государства.
Адьос, Пасьонария!
Я когда-то, листая старинные номера «Воскресного курьера», с улыбкой читал пояснения к «Нашим цветным страницам» и жалел женщин из далёких южных деревушек, которые поднимали бунт, чтобы не дать привить своих детей. Но тогда я ничего не смыслил и думал о непроглядном невежестве и жирных тучах суеверия, которые заставляли бедных женщин считать правительственных врачей эмиссарами невесть какой страшной централизованной магии. А на самом деле женщины действовали по инстинкту и думали, что защищают своих чад от колдовства, тогда как защищали они их от произвола Государства.
Это необходимый произвол, но игла врача, которая по закону впрыскивает благотворную вакцину в ручонку вашего сына, — это клык великого чудовища, Государства, который подцепляет новую нежную жертву.
Адьос, Пасьонария: я сейчас отпущу твою тёплую руку и принесу тебя в жертву жестокому богу, созданному людьми, которые не верят в Бога, потому что, если бы верили в Него, могли бы жить счастливо под сенью Его Вечных Законов.
Адьос, Пасьонария: Государство строит дороги и пускает поезда и освещает по ночам города, но отнимает у нас свободу, и регламентирует наши поступки и даже наши мысли, и всё крепче опутывает нас уже нераспутываемым клубком своих законов и правил, и всё больше превращает нас в ничтожные винтики ужасной машины, что потребляет кровь и служит лишь тому, чтобы молоть воздух.
А я, который негодует, если поезд опаздывает на пять минут, поезд Государства, я теперь полон горечи, потому что должен позволить Государству увести у меня мою девочку, чтобы научить её правительственной азбуке.
Какая буря в нежном черепе бедного буржуа, что пытается защитить собственную личность и личность своих детей от того чудовища, которое он сам помог создать и которое сам же и кормит, отрывая от себя кусок хлеба.
Адьос, Пасьонария».
Герой не может совершить открытый бунт. Его революция — частная, почти детская: побег на такси к озеру. Это не политический акт, а экзистенциальный жест спасения «сегодня», сохранения непосредственности и связи с дочерью. Веселье на Идроскало — это победа человеческого над системным, но она локальна и кратковременна. Возвращение домой — возвращение в поле действия законов и правил, олицетворяемых фигурой жены, Маргариты.
Маленький бунт и конспиративная победа
«К этому времени отряды уже построились, и мамы с папами отступили на середину площади, а дети остались одни, прижавшись к стене школы.
Не хватало только Пасьонарии, и я разжал пальцы.
В этот момент двери открылись, и дети начали входить.
Такси стояло на углу: я подбежал к нему и, распахнув дверцу, ввалился внутрь, как мешок с картошкой.
Машина рванула с места и поплыла по улицам Милана, взяв курс на окраину. И, когда она оказалась перед голубой водой Идроскало, машина остановилась, и мы вышли.
Говорю «вышли», потому что Пасьонария была со мной.
Пасьонария была с мятежником. Аллеи вокруг озера были полны солнца и пустынны, и мы хорошо повеселились.
Но я думал, что дома нас ждёт Государство: Маргарита.
И это омрачило мне веселье. И когда в полдень мы вернулись, Маргарита спросила Пасьонарию, как всё прошло, и Пасьонария ответила, что всё прошло хорошо, что тетя учительница добрая, и так далее, и так далее.
Потом она взглянула на меня, подмигнув, потому что было условлено, что она должна была сказать то-то и то-то, и вот, одним подмигиванием, завершилась моя октябрьская революция».
Финальное подмигивание — невербальный, интимный знак, который устанавливает тайный союз между отцом и дочерью поверх правил и ожиданий «Государства» в лице Маргариты. «Октябрьская революция» не изменила систему, но она укрепила личную связь, создала общее конспиративное пространство. Это микропобеда человеческого духа над механистическим миром. Революция оказывается не грандиозным социальным переворотом, а тихим, частным соглашением о взаимной лояльности и понимании, заключённым одним подмигиванием.
Поздний Гуарески: изоляция пророка «исторического компромисса»
А теперь обратимся к так называемому «позднему Гуарески». И сделать это стоит по двум причинам. Во-первых, в Италии вышла книга, содержащая подборку статей, написанных Гуарески для журнала «Il Borghese». Во-вторых, Гуарески периода «Il Borghese» и был, как я уже отмечал, тем самым «поздним Гуарески» — тем, кто после атак со стороны Коммунистической партии (которые, стоит отметить, были куда менее яростными и продолжительными, чем нападки из лагеря католиков и Христианско-демократической партии) оказался в своего рода интеллектуальной изоляции.
Представьте себя на месте коммунистов: перед вами человек, из-за которого вы, по сути, проиграли выборы, человек, который бьёт вас каждый день, выставляя на посмешище. Гуарески изобрёл образ «трёхноздревого» (trinariciuto), и это выражение стало крылатым. По его язвительному объяснению, третья ноздря служила для опорожнения мозга и беспрекословного принятия партийных директив. Неудивительно, что Пальмиро Тольятти на одном из митингов в сердцах назвал «трижды кретином» журналиста, выдумавшего коммунистов с тремя ноздрями.
Однако главные и самые ожесточённые нападки исходили вовсе не от них, а от Христианско-демократической партии, от Альчиде Де Гаспери и всего связанного с ними католического истеблишмента. Потому что Гуарески одним из первых с трезвой ясностью осознал и разгадал их курс на исторический компромисс. Он понял, что партия, провозгласившая движение «левее центра» (как её охарактеризовал сам Де Гаспери), действительно туда двинется. И этого ему не простили.
Отвергнутый всеми, Гуарески обрёл последний рупор в «Il Borghese»
Оказавшись в изоляции, Гуарески сотрудничал с миланской правоцентристской газетой «La Notte» Нино Нутрицио, публиковал семейные рассказы в «Oggi» и рисовал карикатуры. Однако его главной трибуной стал еженедельник «Il Borghese».
В ту эпоху «Il Borghese» был крайне влиятельным изданием, фактически правой альтернативой «L’Espresso» — своего рода «правым «L’Espresso». В нём печатались ключевые авторы: Джузеппе Преццолини, Камилло Бускароли, публиковались переводы важных европейских статей. Во главе издания стоял депутат от Итальянского социального движения Марио Тедески, а движущей силой и гениальным «мозгом» журнала была Джанна Предa — мастер журналистского расследования, способного свалить правительство. Именно они предоставили Гуарески площадку после закрытия «Candido».
История этого перехода была такова. Издатель Риццоли, для которого «Candido» стал источником непрерывных проблем, воспользовался уходом Гуарески с поста главного редактора (последовавшим после скандала вокруг его последнего фильма). Риццоли решил: «Отлично, закроем «Candido», и я разом избавлюсь и от тебя, и от головной боли». Так Гуарески начал свой путь в «Il Borghese».
В то время как политические и церковные элиты шли на компромисс с тоталитарными идеями и секуляризмом, Гуарески, опираясь на здравый смысл простого «обывателя» и свою глубокую, неконформистскую веру, отказывался мириться с подменой ценностей. Его приход в «Il Borghese» не был сменой лагеря — это был последний оплот для человека, лишённого всех других трибун за неудобную правду. Его карикатуры и статьи — не полемика ради самой полемики, а отчаянная попытка пробудить спящих, крик о том, что происходит не обновление, а капитуляция духа.
Карикатуры – зеркало надвигающегося безумия
Гуарески писал и рисовал действительно удивительные вещи. Особенно показательна его критика дрейфа Католической Церкви.
«На Экуменическом соборе» (1965)
Подпись: «Стол наблюдателей». Вы знаете, что на Соборе участвовали наблюдатели от других религий. Среди них, если присмотреться, за столом сидит дьявол.
«Христианско-марксистская Италия»
Какой-то господин спрашивает у священника: «Что они делают? Штурмуют церковь?». А тот отвечает: «Нет, идут к священнику благословить флаг Международной ассоциации распространения атеизма».
«Ватикан II: Обновление»
Рабочие снимают распятие с фасада церкви. Старушка спрашивает: «Что случилось?». Ей объясняют: «Отцы Собора постановили, что евреи ни при чём, потому что Христос умер от пневмонии. Так что, в честь безоговорочной религиозной свободы, это больше не нужно».
И это 1965 год.
Смех сквозь слёзы
Гений Гуарески-карикатуриста был в его убийственной простоте. Одним штрихом он обнажал абсурд и духовную катастрофу, которые усматривал в «аджорнаменто» (обновлении). Дьявол за столом наблюдателей — это не богохульство, а трагическое констатация: враг уже внутри, и ему рады. Благословение атеистического флага — не гипербола, а логический финал компромисса. Снятие распятия «во имя свободы» — не шутка, а диагноз: когда Церковь стыдится Креста, она теряет душу. Его юмор был щитом, за которым скрывалась боль верующего, чувствовавшего, как дом его детства рушится на его глазах.
Статьи – голос, кричавший в буре
Письмо дону Камилло (11 марта 1965 г.)
В этой полемической литературной форме Гуарески упрекает дона Камилло в непонимании обрядных изменений:
«Разве он не видел, в конце концов, как всё в доме Божьем должно быть смиренным и бедным, дабы максимально подчеркнуть общинный характер литургического собрания, в котором священник — всего лишь сослужитель с функцией председателя? И разве он не слышал во втором шоу Леркаро (архиепископа Болоньи, автора литургической реформы), карнавальном телешоу, насколько довольны, даже в восторге, верные жители Болоньи от новой Мессы по болонскому обряду? Не видел ли он, как все они возбуждены, особенно молодёжь и женщины, от удовольствия сослужить Мессу, вместо того чтобы пассивно присутствовать на ней, терпя произвол… произвол таинственной латыни священнодействующего, и от законного удовлетворения тем, что больше не нужно унижаться, преклоняя колени для принятия облатки, и можно глотать её стоя, обращаясь с Богом как с равным, как это всегда делал почтенный Фанфани?»
В этом отрывке Гуарески отметил не просто обрядные изменения, а смену парадигмы: от таинства – к собранию, от священника-служителя – к председателю, от благоговейного коленопреклонения – до «равного» обращения с Богом. Его ирония направлена на подмену священного — мирским, иерархического — демократическим, благоговения — комфортом. Для него литургическая реформа была не техническим обновлением, а теологической революцией, стирающим границу между священным и профанным.
Письмо Марио Тедески (1966 г.)
«Взамен отзыва дела, директор, ты это знаешь: во многих церквях Христос распятый был убран с главного алтаря и повешен с противоположной стороны, рядом с дверью. Официальная причина в том, что, будучи установлена вместо главного алтаря знаменитая закусочная модели Леркаро (бывший пастырь, ныне председатель собрания, совершая бывшую Мессу — здесь литургическая реформа ещё не закончилась — совершая бывшую Мессу, должен был бы повернуться спиной ко Христу). Истинная причина в том, что Христос оказывается расположен так, что верующие поворачиваются к нему спиной, и Его можно быстро и без скандала выгнать из церкви. При таком положении дел, кто, при переходе от бывшей католической религии к новому католическому атеизму, мог бы изящно осуществить стыковку, как не Джорджо Ла Пира?»
И самая пронзительная часть:
«Я прекрасно знаю, что многие его прихожане, и не только старики, на его стороне. Но я также знаю, что он ушёл бы молча, тайком, чтобы избежать любого инцидента или обсуждения, которые могли бы внести смятение в его паству. У него действительно священный ужас перед расколом среди католиков. Но, к сожалению, этот раскол уже есть».
Под выражением «новый католический атеизм» Гуарески понимал не отступничество, а подмену: веру без содержания, религию без Откровения, церковь без Креста. Перемещение Распятия к двери — не эстетическое решение, а символический акт: Христа готовятся вынести. А «священный ужас перед расколом» у добрых пастырей он разоблачает как трусость, ведущую к капитуляции. Гуарески констатировал раскол тогда, когда официально его не признавал никто.
Смелая утопия – Папа Миндсенти
«Подумайте, преподобный, какая чудесная вещь это была бы и какую новую силу обрела бы тогда Церковь на трагическом пути… после смерти пастыря мира, Иоанна XXIII, чья доброта и наивность столько преимуществ дали безбожникам, конклав имел бы мужество избрать новым Папой кардинала Миндсенти. Помимо всего прочего, это был бы единственный правильный, смелый и мужественный способ освободить его из заточения. Ведь, стань он главой независимого государства Ватикан, венгерским коммунистам пришлось бы дать ему возможность достичь своей кафедры».
И:
«Вот, дон Камилло, мне всё равно, будете ли вы в ужасе, но я должен сказать вам, что не только для меня, но и для многих других мятежных католиков, Папа, на которого мы смотрим как на светоносный маяк христианства, зовётся не Павел, а Иосиф (Кардинал Миндсенти)».
Теперь вы понимаете, что с такими идеями далеко не уедешь, по крайней мере, в карьерном плане. Далеко можно уехать в смысле… продолжения, если время — джентльмен.
Круг замкнулся: целостность свидетеля
Итак, Гуарески — не просто полемист, юморист или бытописатель. Это целостный свидетель, чья внутренняя цельность произрастает из того самого «внутреннего ребёнка», хранившего незамутнённый взгляд на добро и зло. Он был человеком, способным бороться со злом, не ненавидя людей, и говорить о благодати без пафоса. Он показал, как можно смотреть в лицо драме, не теряя надежды. На десятилетия вперёд он разглядел опасные трещины в фундаменте Церкви и общества, воспевая семью как нерушимую скалу в эпоху, взявшуюся за её разрушение.
Его наследие — это настойчивый призыв, сегодня звучащий актуальнее, чем когда-либо: «водить на прогулку своего внутреннего ребёнка». Вновь обрести тот чистый взор, который умеет отделять зло от человека, видеть во враге возможного брата и даже в кромешной тьме не сомневаться, что божественная слеза способна прочертить чёрное дерево креста, став печатью вечно возможного спасения.
Читать Гуарески — не ностальгическое упражнение, но акт человеческого сопротивления и, в глубинном смысле, акт христианской надежды. Время, как истинный джентльмен, подтверждает его правоту.
Факты — упрямая вещь. Вопреки мнению многих интеллектуалов, таких как Умберто Эко, именно Джованнино Гуарески, которому так часто отказывали в звании «серьёзного писателя», оказывается самым переводимым и узнаваемым итальянским писателем в мире. Его книги находят путь к читателю в корейском Сеуле и камбоджийской глубинке, где Дон Камилло перевоплощается в буддийского монаха, а Пеппоне — в народного комиссара, не теряя при этом сути своего вечного спора. Самый авторитетный в Италии исследователь творчества Гуарески, Алессандро Ньокки, приводит множество свидетельств: например, историю о финском полицейском, хранившем в своём доме кожаные переплёты томов, или о жителе глухой деревни, который при встрече с итальянцем в первую очередь вспомнил не Милан или Рим, а «тот самый край между Пармой и Брешией». Эти рассказы лучше всего доказывают, что созданный Гуарески «Мирок» стал подлинной вселенной — более живой и реальной, чем иные столицы.
В чём же секрет этой универсальности? Гуарески с гениальной простотой постиг главное: в основе человеческой природы, под всеми историческими и культурными наслоениями, лежат неизменные начала. Когда речь идёт о страхе и надежде, о смехе и слезах, о вере и сомнении, — человек везде и всегда остаётся собой. Его душа жаждет не сложных конструкций, а простой и ясной правды. Именно эта жажда и делает творчество Гуарески всеобщим достоянием.
Вердикт истории однозначен: Джованнино Гуарески — писатель планетарного масштаба, который сумел донести вечные истины на языке человеческого сердца. И в этом его бессмертная сила.
Анджело Лорети
Изображение: коллаж обложки издательства Biblioteca universale Rizzoli и фото Il Giornale