Автор: В предыдущих статьях цикла мы говорили об обращении Витторио Мессори (1941–2026), о его книге «Мыслить историю», о Евангелиях и Воскресении, о мучениках Испании и о деле Мортара. Сегодня вместе с Мессори обратимся к сюжету, который близок каждому, кто любит Рим и понимает его значение для мировой цивилизации. Речь пойдёт о том, как после 1870 года «просвещённая», светская, антиклерикальная Италия — с её позитивизмом, рационализмом и «прогрессом» — уничтожала то, что веками создавала Церковь. Не только духовное наследие, но и сам город, его архитектуру, его душу, его народ.
Но разрушение физического наследия было только началом. Ненависть к Церкви проникла ещё глубже — в саму планировку городов. Уничтожив то, что создали Папы, «просвещённые» победители принялись перекраивать итальянские города по своему образу и подобию, вырезая на их теле масонские символы и пряча христианские знаки.
Однако это явление не было чисто итальянским. Оно началось раньше — во Франции, в огне Революции. И именно там, в зале Конвента, был изобретён термин, который как нельзя лучше описывает эту трагедию: «вандализм». О том, как это слово появилось, кто его придумал и как та же самая идеология затем уничтожила Рим и перекроила итальянские города, рассказывает Анджело Лорети.
Как родилось слово «вандализм»
Слово «вандализм» сегодня известно каждому. Им обозначают бессмысленное уничтожение культурных ценностей. Но мало кто знает, что этот термин был изобретён всего двести с небольшим лет назад — в июле 1794 года. И изобрёл его священник.
Словарь Дзингарелли определяет «вандализм» как «тенденцию опустошать или разрушать, с тупой злобой, всё, особенно прекрасное или полезное». Но он не напоминает об истинном происхождении существительного, ограничиваясь ссылкой на племя варваров, которые в 455 году разграбили Рим. «Вандалами» звали тех страшных германцев. Но сам термин «вандализм» был образован от их имени только в июле 1794 года — Анри-Батистом Грегуаром, священником, который с начала и до конца был с Французской революцией.
Кто же такой этот аббат Грегуар? Фигура сложная, противоречивая, но безусловно значимая. Он был среди тех, кто продвигал Гражданскую конституцию духовенства, которая стоила смерти, депортации или изгнания тысячам его собратьев-священников, отказавшимся ей присягнуть (так называемым «refrattari» — «отказникам»). Он дал избрать себя «демократическим и конституционным» епископом Блуа. Он был среди тех, кто с наибольшей непримиримостью требовал гильотины для Людовика XVI (о короле он сказал: «Короли в моральном порядке — то же, что чудовища в порядке физическом»). Он умер много лет спустя, в 1831 году, всё ещё называя себя католиком, но отказываясь примириться с Римом. А в 1989 году, к двухсотлетию Революции, президент Миттеран перенёс его прах в Пантеон — среди национальных героев Франции.
И вот этот самый аббат Грегуар — фигура одновременно трагическая и парадоксальная: с одной стороны, он голосовал за казнь короля, с другой — именно он нашёл в себе мужество публично осудить разрушение художественного наследия Франции. В зале Конвента, уже изрядно прореженном гильотиной, он осмелился заклеймить термином «вандализм» то, что происходило с памятниками искусства.
Историк Луиджи Медзадри в книге «Церковь и Французская революция» (Edizioni Paoline) пишет:
«С этой точки зрения потери были невосполнимы. После бури Франция стала беднее. Благороднейшие сокровища христианского искусства были уничтожены или рассеяны навсегда. Сегодня посетителю говорят о «реставрациях». Но на самом деле это часто лишь репродукции».
Медзадри напоминает о рассеянии сокровищ многих церковных библиотек, о том, как были разрушены до основания монастыри Клюни и Лоншан, аббатство Лис, конвенты Сен-Жермен-де-Пре, Монмартра, Мармутье, собор в Маконе, собор в Булонь-сюр-Мер, Сент-Шапель в Аррасе, замок тамплиеров в Монморанси, клуатры Конка и бесчисленные другие памятники древности и красоты.
Город Труа потерял 15 старинных церквей, Бове — 12, Шалон — 7. И этот печальный перечень можно продолжать страницами. Согласно документам того времени, лишь немногие церкви и монастыри избежали захвата и разграбления. В Авиньоне разрушение Папского дворца сопровождалось уничтожением огромного количества церковной утвари и произведений искусства. Свидетели тех событий описывали костры, в которых горели бесценные сокровища.
Даже если попытаться оправдать это разрушение «возбуждением умов» в пылу восстания, то худшее было ещё впереди. Политика Наполеона Бонапарта продолжила секуляризацию церковного имущества: многие монастыри были закрыты, монахи и монахини изгнаны, а значительная часть церковного наследия была утрачена. К 1815 году, через 26 лет после того рокового 1789 года, не только Франция, но и значительная часть Европы лишились многих памятников, создававшихся веками.
Многие историки сходятся во мнении, что со времён варварских нашествий, приведших к падению Западной Римской империи, Европа не переживала столь массового уничтожения культурного наследия, какое произошло во Франции в годы Революции и при Наполеоне. И эта традиция иконоборчества не умерла. Она пересекла Альпы и через несколько десятилетий обрушилась на Рим.
Рим после Порта Пиа: кто на самом деле превратил город в «Третий мир»
Конкретным поводом для размышлений Мессори стала речь Иоанна Павла II, который назвал Рим «городом с двумя лицами»: рядом с несметными сокровищами — зоны морального неблагополучия, «уголки Третьего мира». В ответ на это раздались яростные антиклерикальные выпады. Один из публицистов, Джордано Бруно Гуэрри, зашёл так далеко, что предложил «перевести Папу в другое место» и пожалел, что фашисты не осуществили «свастиканизацию Италии», предложенную футуристами.
Мессори, как всегда, не оставляет без ответа эти обвинения. Он напоминает о фактах, которые Гуэрри и ему подобные предпочитают не замечать. Прежде всего: почему римляне, спустя более века после прорыва у Порта Пиа, по-прежнему осаждают не светские, а церковные больницы? Почему они простаивают ночи напролёт, чтобы записать детей в детские сады и школы, управляемые религиозными орденами? Почему, чтобы отправить письмо или купить лекарства, они вынуждены пересекать стены Ватикана и пользоваться его почтой и аптекой? Почему учёные идут в Ватиканскую апостольскую библиотеку и другие уцелевшие церковные библиотеки? Потому что светские либо забастовали, либо не имеют нужных книг. И почему, как засвидетельствовал кардинал-викарий Уго Поллетти, «приходы в римских предместьях часто являются единственным ориентиром для населения и единственным центром организованной социальной деятельности»?
Если Церковь, как утверждает Гуэрри, превратила Рим в Третий мир, то почему жители этого самого «Третьего мира» бегут именно к ней, а не к светским учреждениям «свободной Италии»?
Но самое поразительное в статье Гуэрри — это утверждение, что «пьемонтцы, спустившись с севера в 1870 году, переплели свои капиталы с земельными владениями религиозных орденов для сенсационных строительных спекуляций». Мессори объясняет: на самом деле благодаря законам о конфискации церковного имущества эти «земельные владения» перешли — без всякой компенсации — к государству. Чиновники государства в сговоре с либеральными спекулянтами со всей Европы (включая французских, английских, немецких предпринимателей, среди которых были и еврейского происхождения) и были ответственны за новое «разграбление Рима».
Уничтожение садов и вилл: как рождался современный Рим
Мессори приводит факты, которые заставят задуматься любого, кто любит историю и красоту. В 1870 году в пределах Аврелиановых стен проживало всего 200 000 человек. Город был наполнен дворцами, средневековыми кварталами и — прежде всего — удивительными садами. Сегодня градостроители сожалеют, вспоминая судьбу виллы кардинала Людовизи — одного из чудес света. Её безжалостно разделили на участки, не пощадив ни одного дерева, чтобы освободить место для квартала вокруг виа Венето. Сожалеют, думая о вилле Патрици и о сотне других вилл, уничтоженных часто даже без предлога спекуляции — просто чтобы освободить место для зданий министерской бюрократии. Сожалеют, вспоминая обширные «Прати ди Кастелло», которые Церковь сохраняла за Тибром для общественного пользования римского народа и которые были захвачены спекуляцией (уже «светской и демократической», а не «клерикальной») столь интенсивно, что в 1893 году разразился скандал и крах Банка Рима — оплота не «папской», а масонской интернациональной финансовой элиты.
Культурная политика нового государства требовала изолировать и прославлять памятники языческой эпохи (хотя даже многие из них были принесены в жертву экономической выгоде), стирая по возможности христианский Рим, особенно ненавистное Средневековье. Именно в Средние века жизнь сосредоточилась в излучине Тибра, и именно здесь обрушилась ярость «искупительного кирпича», снося дворцы, церкви, памятники, чтобы создать ту непоправимую рану, которой является Корсо Витторио Эмануэле — от площади Венеции до реки. Как отмечает даже не заподозренный в симпатиях к Церкви путеводитель Touring Club, это было «подлинное опустошение в центре градостроительной ткани папского города».
И эта ярость против средневекового (а значит, христианского) Рима не утихла даже тогда, когда ложи были закрыты фашизмом. Именно при фашизме был создан новый акт вандализма — Корсо Ринашименто. И если бы война не остановила режим, планировалось изолировать Пантеон и фонтан Треви, снося всё вокруг — включая церкви и античные памятники.
Микеланджело как преступление
Мессори не может скрыть изумления: в статье Гуэрри в число исторических преступлений Церкви вменяется её любовь к искусству, её готовность не жалеть средств, чтобы позволить художникам выразить себя, и превратить Рим из развалин, заросших крапивой, в красоту, которую даже «новая» Италия после 1870 года при всех своих усилиях не смогла полностью уничтожить. Красота, которая привлекает в Рим чувствительных к искусству людей со всего мира, оказалась лучшим и самым долговечным экономическим вложением. Мессори язвительно спрашивает: неужели Гуэрри думает, что хоть один турист поехал бы смотреть на то, что Италия — на протяжении полувека с её воинственным антиклерикализмом — построила на Семи холмах?
Что касается «жалких лачуг простого народа» в городе до прорыва у Порта Пиа, то общеизвестно (как напоминали Маркс, Энгельс и всё социалистическое движение), что в тот же период «простолюдины» протестантских стран (заклятых врагов «папизма»), затронутые промышленной революцией, отнюдь не наслаждались «спокойным комфортом» в коттеджах с садами и пианино в рабочих предместьях Манчестера, Лондона, Парижа, Берлина. Тот «простолюдин», который там, среди этих туманов, назывался «пролетариатом», теснился не вокруг «богатых церквей», а вокруг заводов и фабрик — храмов, воздвигнутых новой жреческой кастой, буржуазией, единственным богам, которых она отныне признавала: Деньгам, Прибыли, Производству.
Народ, который не хотел восставать
Мессори напоминает о малоизвестной странице истории, которая объясняет глубинную ненависть определённой культуры к римлянам. После 1860 года, когда открылся первый парламент единой Италии, Рим был провозглашён (символически) её столицей. Но Кавур был слишком реалистичен, чтобы поддаться риторике. Он знал, что Франция Наполеона III охраняет Вечный город с оружием в руках и угрожает войной в случае оккупации; другие европейские державы — от католической Австрии до протестантской Пруссии — также противились итальянским притязаниям.
Десять лет, с 1860 по 1870 год, длилось упорное, но бесполезное усилие: спровоцировать восстание римлян против Папы, чтобы дать итальянскому правительству предлог для вмешательства. Но никакого восстания не произошло. После ухода французов Гарибальди, вторгнувшись в остатки Папского государства, нашёл население вовсе не ликующим, а широко враждебным. Он едва сумел дойти до стен Рима, надеясь на обещанное восстание, для которого итальянское правительство не жалело денег и оружия. «Нам хватило бы всего десяти выстрелов римлян!» — восклицал во Флоренции глава правительства Джованни Ланца. Но этих выстрелов не последовало. Напротив, находились простолюдины, которые записывались добровольцами, чтобы противостоять гарибальдийцам. Заговорщики, оплаченные правительством, потом объясняли, что в назначенный вечер пошёл дождь… Поэтому у Ментаны папские войска и французы обратили гарибальдийцев в бегство, а итальянская армия не смогла вмешаться под предлогом моральной поддержки восстания, которого не было.
То же самое повторилось в 1870 году. Снова пытались возбудить восстание. Снова деньги, усилия, провокаторы оказались бесполезны. Ещё 10 сентября, когда войска Кадорны уже сходились к городу, Пий IX, восторженно приветствуемый народом, отправился открывать фонтан на площади Термини. А десять дней спустя, ворвавшись через Порта Пиа на то, что станет виа XX Сентября, берсальеры нашли улицы пустынными, ставни закрытыми, город, который, казалось, считал себя скорее оккупированным, нежели «освобождённым», и который всегда отличал себя от «итальянцев», называя их buzzurri — грубыми, незваными чужаками.
Мессори заключает: это было серьёзное поражение националистической и либеральной риторики. И эта обида — одна из причин устойчивой неприязни к римлянам, виновным в том, что они не пошевелили пальцем, чтобы сбросить «невыносимый папский гнет». Это презрение «светских» усилилось ещё и потому, что в 1943 году, когда бежал от Квиринала племянник короля, пришедшего в 1870 году, и распалось само государство, пришедшее с пушками, римляне снова сплотились вокруг Папы, добровольно вернув ему древнюю власть. А когда немцы ушли, они хлынули толпой на площадь Святого Петра, приветствуя его как «защитника города» — единственного из сильных мира сего, кто не бросил их.
Преступление, о котором молчат учебники: убийство Бассвиля
Мессори напоминает о событии, о котором либеральная историография предпочитает умалчивать. В 1793 году, когда во Франции царил якобинский террор, в папский Рим отправили — с функциями пропагандиста и провокатора, прикрытого дипломатической неприкосновенностью — Югона де Бассвиля, посредственного певца Революции и яростного неверующего. Бассвиль, как пишет современный историк, «во время главных религиозных церемоний, в сопровождении слуг и телохранителей, имел обыкновение смешиваться с верующими и в минуты наивысшего благоговения громко издевался над таинствами, над священниками и над местами и предметами культа, богохульствуя, призывал разорять церкви и выдавать ему священников, чтобы, доставив в Париж, обезглавить их».
Папа проявлял чрезмерную терпимость, ограничиваясь протестами, на которые из Франции отвечали сарказмом. Тогда вмешался народ, верующий народ. Однажды он потерял терпение и на очередные богохульства ответил бунтом, который завершился линчеванием Бассвиля.
Последовало объявление войны якобинской Франции Папскому государству (пока что платоническое, так как в Париже в те месяцы было много других дел). Но Наполеон не забыл и, когда пришёл в Италию, особенно сильно надавил на Рим. Зато этим убийством богохульствующего якобинца Рим завоевал «приз»: это был первый итальянский город, восставший против Революции.
Должно быть, этот эпизод тоже засел в подсознании «просвещённых», презирающих римский народ, — заключает Мессори.
Города-тюрьмы: как масонская идеология испортила наши улицы
Но разрушение физического наследия было только началом. Ненависть к Церкви проникла ещё глубже — в саму планировку городов. Уничтожив то, что создали Папы, «просвещённые» победители принялись перекраивать итальянские города по своему образу и подобию. Города задыхаются, становятся невыносимыми для жизни. Трудности некоторых районов по сей день связаны с идеологией, которая стремилась дехристианизировать города даже в их планировке.
Генеральные планы застройки были разработаны между XIX и XX веками либеральной и масонской буржуазией, которая держала в своих руках всю власть, включая право собственности на землю. Отсюда — одержимая спекулятивная застройка, не оставляющая места ни для социальных служб, ни для зелёных зон. Но, как доказывает Мессори, даже погоня за максимальной прибылью и «рациональность», которой так гордилась эта правящая элита, часто уступали место антикатолическому фанатизму.
Ненависть к кресту: как проектировали квартал Прати
Мессори приводит поразительный пример, который в учебниках градостроительства вы не найдёте. Речь идёт о римском квартале Прати — том самом, что за замком Святого Ангела, за Тибром. Казалось бы, что может быть проще — разбить квартал на прямоугольники, как шахматную доску? Это и рационально, и удобно для движения, и обеспечивает хорошую циркуляцию воздуха. Но нет.
Архитекторы, проектировавшие Прати, поставили перед собой другую задачу: любой ценой не дать увидеть купол собора Святого Петра. Они так развернули оси улиц, что купол — эта доминанта христианского Рима — просто не попадает в поле зрения. Рациональность, здравый смысл, удобство жителей — всё было принесено в жертву антикатолическому фанатизму.
Но и это не всё. Проектировщики были озабочены не только тем, чтобы скрыть крест, но и тем, чтобы вписать в план новых кварталов свои собственные символы. Вместо креста — циркуль и равносторонний треугольник, эмблемы масонства, символы «Великого Архитектора Вселенной». А где возможно — даже два перекрещенных треугольника («звезда Давида» или «печать Соломона»), которые также украшают ложи.
Миланская «звезда Давида»: как геометрия стала идеологией
Мессори ссылается на рассказ своего друга-архитектора, который указал ему на карте Милана на то, что осталось от генеральных планов того периода. Везде, где возможно, проектировщики избегали рационального прямого угла — который позволяет лучше регулировать перекрёстки и воздухообмен — и отдавали предпочтение иррациональному треугольнику.
Ярче всего это видно в квартале Читта-Студи, начиная с площади Карло Эрба. Если повернуть карту так, чтобы восток оказался на месте севера (а масоны, как известно, ориентируют свои символы иначе, чем христианская традиция), становится очевидным: на теле города вырезана чёткая «звезда Давида». Треугольники и циркули — в изобилии. Даже в том самом римском квартале Прати, где шахматная сетка была неизбежна, одно «плечо» было намеренно искривлено, чтобы сделать менее заметным христианский знак. И всё это — в ущерб рациональности, а значит, в ущерб движению, здоровью, качеству жизни.
«Спекулятивный мешок»: когда ненависть сильнее прибыли
Мессори не отрицает, что в послевоенные годы имела место спекулятивная застройка — так называемый «градостроительный мешок Рима», который христианско-демократические муниципальные советы использовали для наживы. Это была борьба (и левых, и либералов) против «коррумпированной столицы» — знаменитая кампания журнала L’Espresso: «Corrotta Capitale = Nazione Infetta».
Но, замечает Мессори, этот «мешок», если он действительно имел место, был совершён по банальной и потому (в своём роде) разумной причине — жажде денег. По крайней мере, там не вмешивался иррациональный фанатизм «людей Разума», вкус к символизму новой «религии человечества». Мессори с горечью подводит итог: и сегодня, каждый день, в наших городах-тюрьмах мы платим цену тому, что когда-то называли «новой культурой».
Чему нас учит эта история?
Мы прошли долгий путь. С изобретения слова «вандализм» в пылу Французской революции, с ужасающего уничтожения монастырей Клюни и Лоншан, соборов в Маконе и Булонь-сюр-Мер, с костров в Авиньоне, на которых сгорали шедевры христианского искусства — до масонских символов на теле итальянских городов, рациональности и удобства их жителей, принесенных в жертву иррациональным фобиям «просвещенных» победителей.
Мессори не утверждает, что у людей Церкви не было ошибок. Разумеется, они были. Но история не чёрно-белая, она не знает только зла на одной стороне и только добра на другой, как хотелось бы ретро-инвективам Джордано Бруно Гуэрри. Мессори не призывает к слепой апологетике. Он призывает к честности. И напоминает, что прежде чем судить историю Церкви, стоит посмотреть на то, что осталось после неё, — и на то, что осталось после её врагов. Красота — с одной стороны. Бетон, спекуляция, разруха и иррациональный фанатизм — с другой. И как напоминает историк Луиджи Медзадри, многие из тех шедевров, которые мы сегодня видим в музеях и церквах, — это лишь жалкие репродукции. Оригиналы сгорели в кострах «свободы, равенства и братства».
Мессори напоминает нам, что выбор между крестом и циркулем — это не только выбор между верами, но и выбор между рациональностью и фанатизмом, между удобством и идеологией, между красотой и вандализмом, между жизнью и смертью. И этот выбор так же актуален сегодня, как и полтора века назад.
Анджело Лорети
Продолжение следует…
Фото: коллаж фото www.lastampa.it и www.storiaememoriadibologna.it