Автор: Для многих имя Галилея — это символ конфликта между наукой и верой, доказательство «мракобесия» Церкви, препятствовавшей свободному исследованию истины. Но так ли это на самом деле? Анджело Лорети обращается к трудам итальянского журналиста, историка и католического апологета Витторио Мессори, который, опираясь на новейшие исследования и свидетельства современников, показывает, что легенда о Галилее-мученике и Церкви-гонителе — не более чем миф, сознательно созданный антиклерикальной пропагандой.
Есть два способа приближаться к природе: один основан на изумлении, благодарности и любви; другой — на силе, манипуляции и господстве. И в этом свете показательно сравнить два эпизода, два разных мира, две культуры: историю о цикаде, записанную святым Бонавентурой, и историю о цикаде, рассказанную Галилеем в «Пробирных дел мастере». Это сравнение — ключ к пониманию того, что на самом деле произошло в XVII веке.
Была ли проблема в гелиоцентризме или в методах и личности самого учёного? Кто в этом споре оказался на стороне подлинной научной строгости? Посмотрим, как Мессори развенчивает миф о Галилее и к каким неожиданным выводам он приходит.
Мессори: развенчание мифа
Как мы уже отмечали в цикле публикаций о Витторио Мессори, его сила — не только в острых заметках о современности. Он умеет брать быка за рога в вопросах, обросших мифами. Один из самых ярких примеров — «дело Галилея». Мессори посвящает ему немало страниц и приходит к выводам, которые шокируют человека, воспитанного на школьных учебниках.
Вот его итоговая мысль («Мыслить историю»):
«Галилей был осуждён не за то, что он говорил, а за то, как он это говорил. Он говорил с фанатичной нетерпимостью миссионера нового учения, которая часто превосходила нетерпимость его оппонентов (которых, однако, по определению считают нетерпимыми). Моё уважение к учёному и моя симпатия к человеку не мешают мне отметить те две черты его личности, которые кардинал Поль Пупар назвал «высокомерием и тщеславием, часто весьма живыми»».
В споре Галилей имел дело с астрономами из римского Коллегиума, с иезуитами, у которых он многому научился и от которых удостоился многих почестей. Новейшие исследования показали их подлинную цену: это были крупные, современные учёные-экспериментаторы. Так рушится легенда о Галилее как единственном настоящем учёном, окружённом толпой лжеучёных, якобы чуждых экспериментальному методу.
«Это совсем не так — и почти все эти учёные были верующими людьми», — подчёркивает Мессори.
Поскольку у Галилея не было объективных доказательств, он мог противопоставить своим оппонентам лишь своего рода новый догматизм, новую религию науки. В частных письмах он осыпает несогласных оскорблениями: «имбецил с головой в облаках», «едва достойный называться человеком», «пятно на чести рода человеческого», «оставшийся в младенчестве». Мессори замечает:
«В конечном счёте, претензия на непогрешимость, кажется, была на его стороне больше, чем на стороне церковной власти».
И добавляет, что именно тщеславие и жажда популярности побудили Галилея вынести на площадь, перед всеми, с пренебрежением к вере простых людей, споры, которые, будучи ещё не разрешёнными, должны были долго обсуждаться в учёной среде.
Особенно интересно замечание германиста Камиллери, которое приводит Мессори:
«Всегда говорят, что публикация «Диалога о двух главнейших системах мира» на итальянском, на народном языке, была актом необычайного мужества, необычайной добросовестности со стороны Галилея. Это как раз противоположно. Потому что, делая трудный научный вопрос доступным для всех, он намеренно ушёл от обсуждения в научной среде, где у него не было доказательств, и перенёс его на уровень, скажем так, народный, где среди неспециалистов неизбежно должны были возобладать эмоции и чувства, а не логические рассуждения».
Мессори вспоминает рассказ тогдашнего префекта бывшей Sanctum Officium кардинала Ратцингера (будущего Папы Бенедикта XVI). Одна немецкая журналистка, известная своим прогрессивным мировоззрением, попросила у него интервью о пересмотре дела Галилея. Кардинал ожидал привычных жалоб на «католическое мракобесие». Но вышло наоборот: журналистка хотела узнать, почему Церковь не остановила Галилея, не помешала ему продолжать работу, которая, по её мнению, стоит у истоков терроризма учёных и авторитаризма новых инквизиторов — технологов и экспертов. Ратцингер не слишком удивился: эта редакторша была просто современным человеком, перешедшим от чисто модернистского восторга перед наукой к постмодернистскому осознанию того, что учёный не может быть синонимом жреца новой тоталитарной веры.
Затем Мессори обращается к философу Софии Ванни Ровиги. Она напоминает, что по тогдашним законам Галилея должны были бы заключить в тюрьму.
«Но он не пробыл в тюрьме ни часа. Мало того, он не претерпел никакого дурного обращения, его разместили и обслуживали со всяческими удобствами».
И продолжает:
«Неисторично видеть в Галилее мученика истины, который жертвует истине всё, не пятнает себя никакими посторонними интересами, не использует никаких вне-теоретических средств для её торжества; а с другой стороны — людей, у которых нет никакого интереса к истине, которые стремятся к власти и используют только власть, чтобы восторжествовать над Галилеем. В действительности есть две стороны: Галилей и его противники, обе убеждены в истинности своего мнения, обе действуют добросовестно, но обе, заметьте, используют и вне-теоретические средства, чтобы заставить победить ту истину, которую они считают подлинной».
Ванни Ровиги напоминает также о монастырском заточении двух юных дочерей Галилея:
«Нельзя действовать с двумя мерами, — пишет она, — говорить о преступлении против духа, имея в виду осуждение Галилея, и не моргнуть глазом, когда рассказывают о насильственном постриге, который он навязал своим двум дочкам-подросткам, делая всё, чтобы обойти здравые церковные законы, защищавшие достоинство и личную свободу девушек, вступающих на путь религиозной жизни, и устанавливавшие минимальный возраст для принятия обетов».
Конечно, добавляет Мессори, нам могут сказать: надо учитывать историческую эпоху, Галилей пытался загладить вину, проявлял доброту, особенно к старшей дочери, ставшей сестрой Марией Челестой.
«И мы находим эти соображения справедливыми. Но куда же мы тогда придём? Та же самая заслуга исторического и психологического понимания пусть будет применена и к противникам Галилея».
Мессори не утверждает, что судьи не ошиблись. Ошибка была.
«Но ошибка — это не преступление. И никогда не следует забывать, что это не касается веры. И суждение 1616 года, и суждение 1633 года — это декреты римской конгрегации, утверждённые Папой в обычной форме. Как таковые, они не подпадают под категорию высказываний, в которых Церковь непогрешима. Это декреты конкретных служителей Церкви, а отнюдь не догматы Церкви».
И в заключение этой темы Мессори приводит слова Ванни Ровиги, которые звучат как приговор всякому лицемерию:
«Если мы становимся на моральную точку зрения, то не следует смешивать эту ценность с последующей — с успехом. Столько же стоит духовное страдание великого Галилея, сколько и сокрушённый дух бедной сестры Арканджелы, насильно постриженной отцом в двенадцать лет. А если затем заметят, что Галилей — это Галилей, а сестра Арканджела — всего лишь тёмная женщина, и заключат, по крайней мере неявно, что мучить одного — вина куда более тяжкая, чем мучить другую, то это значит поддаться очарованию власти и успеха. Но с этой точки зрения уже не имеет смысла говорить о духе — ни для того, чтобы клеймить преступления, совершённые против него, ни для того, чтобы прославлять его победы».
Этот очерк — блестящий образец исторической трезвости Мессори. Он не защищает Церковь слепо. Он признаёт ошибку судей. Но он требует справедливости и исторического контекста. Он показывает, что Галилей был не безгрешным мучеником науки, а сложной, противоречивой личностью, в которой высокомерие и тщеславие соседствовали с гениальностью. И главное — он напоминает, что вера и наука не враги, а трагедия Галилея была трагедией человеческих страстей и ошибок, а не «войной» между Церковью и знанием.
Историк, который изменил мнение: Фрэнк Шервуд Тейлор
В современном популярном представлении об истории науки дело Галилея зачастую приводят как эмблему конфликта между наукой и верой, однако, это историческое событие, когда его серьёзно изучают, приводит к прямо противоположным суждениям. Именно это случилось с английским историком науки Фрэнком Шервудом Тейлором.
Если заглянуть на страницу Википедии, посвящённую Фрэнку Шервуду Тейлору, можно оценить его важную роль как историка и философа науки в Англии 1930–1950-х годов. Преподаватель химии в Королевском колледже Лондона, директор Музея истории науки в Оксфорде с 1950 года до своей смерти в 1956 году. Он также был президентом Английской академии истории науки (биолог Сидни Бреннер, нобелевский лауреат 2002 года, рассказывал, что начал свою карьеру с чтения книги «Юный химик», написанной как раз Шервудом Тейлором в 1934 году).
Ничего не говорится о его личной жизни, если не заметить в конце списка его книг название «Человек и материя: научные и христианские очерки» (Man and Matter – Essays Scientific & Christian, 1951). Так можно узнать, что его последняя работа касалась именно отношений между наукой и верой — серия научных очерков, в которых научные знания гармонизируются с христианским и католическим видением существования. Упоминается также, что Ф.С. Тейлор, получив приглашение прочитать лекцию о Галилее, исследовал тему так глубоко, что стал экспертом в этом вопросе и пришёл к заключению, что «история Галилея была полна преднамеренных искажений, совершённых антикатолическими и рационалистическими писателями. Это дало ему понять, что наука повинна во всех преступлениях, обычно приписываемых Церкви: она больна, зла, обманчива и суеверна». С того момента «Шервуд Тейлор начал видеть в христианстве самую чистую и самую понятную из религий, способную предлагать решения бесчисленных жизненных проблем».
Агностик, пропитанный просвещенческим позитивизмом. Несмотря на сомнительную надёжность Википедии, особенно по такого рода темам, следует признать, что приведенные сведения верны. Можно сказать, что если дело Галилея обычно приводится для подрыва надежности Церкви, то в случае Тейлора произошло прямо противоположное: авторитетный историк науки изучил этот эпизод настолько глубоко, преодолев овеянную легендами поверхность, которую дают школьные учебники, и нашёл такие причины, которые побудили его просить о принятии в Католическую Церковь.
Ф.С. Тейлор, сын отца-агностика и матери-англиканки, не имел никаких экзистенциальных забот до своего изучения осуждения Галилея. «Моё религиозное воспитание было почти бесполезным, жизнь моей семьи определялась не Богом, а преобладающими социальными нормами ранней эдвардианской эпохи», — писал он в «Человеке и материи». Период, в котором доминировали материализм и позитивизм, очаровал его, хотя некоторые сомнения иногда подтачивали его агностицизм: «Я не мог понять, как добавлением одного атома к другому можно получить жизнь и мысль». Также его поражала тема красоты: почему дикий цветок, который служит лишь хранилищем нектара для пчелы, так красив? «Какое место занимает красота в эволюционной схеме?»
На пике своей научной карьеры он рассказывал, что в 1937 году у него был «первый контакт с Католической Церковью, через самое невероятное из провидений». Рационалистическая ассоциация прессы пригласила его прочитать лекцию о рационализме в истории науки, его специальности, применив его, однако, к злополучному отречению Галилея. «Я не очень хорошо знал эту тему, но решил согласиться и начал изучать её, чтобы также написать книгу о жизни Галилея. Однако, изучая документы и его историю в деталях, я понял, что общепринятая легенда о Галилее полна преднамеренных искажений, введённых антикатолическими и рационалистическими писателями».
В 1938 году он, как и обещал, опубликовал книгу под названием «Галилей и свобода мысли». В ней он показал, что пизанский астроном никогда не доказал тезис о вращении Земли вокруг Солнца и, более того, аргумент с приливами, который он использовал в свою поддержку, оказался ошибочным уже через несколько месяцев. Он также не смог убедительно опровергнуть «доказательства», с помощью которых учёные и философы того времени поддерживали геоцентрическую модель. Церковь, таким образом, оказалась требовательной в том, что просила у Галилея большей «научности», прежде чем одним махом аннулировать доминировавшую тогда картину реальности, которая, к тому же, казалось, согласовывалась с библейским повествованием.
Шервуд Тейлор, по стопам других учёных, заключил, что, несмотря на свой окончательный вердикт, явно ошибочный с научной точки зрения, Церковь просто проявляла осторожность в контексте ожесточённой борьбы за право определять, что говорит Библия. Понимая, что Святой Престол действовал «неуклюже», историк науки напомнил, что Галилей никогда не был подвергнут пыткам, а оставался под домашним арестом до конца своей жизни в своей вилле, где жил на пенсию, выплачиваемую Папой, проводя время за продолжением своих исследований и принимая учеников со всего мира. Он никогда не произносил фразу «и всё-таки она вертится» и умер добрым католиком, каким всегда и был, после получения таинств в сопровождении своей дочери, ставшей монахиней.
В свете всех этих фактов Шервуд Тейлор сделал проницательный вывод: «Если утверждения о противостоянии Церкви науке столь слабо обоснованы, то же самое может оказаться верным и в отношении всех тех историй о зле, обмане и суевериях, которые моё протестантское и рационалистическое чтение внушило мне против католицизма. Я всё ещё не верил, но был открыт для веры». Обращение произошло 15 ноября 1941 года, в возрасте 44 лет, когда он уже был учёным с большим престижем. Он стал авторитетом в этой области и впоследствии специализировался на взаимодействии науки и веры, став директором Музея науки в Лондоне.
Философ науки: Пауль Фейерабенд о разуме Церкви
Случай Фрэнка Шервуда Тейлора сильно напоминает опыт другого знаменитого учёного, философа науки Пауля Фейерабенда. Он, также строго светский — и таковым и остался, в отличие от Шервуда Тейлора, — углубившись в историю отречения Галилея, тоже заключил, что «Церковь во времена Галилея придерживалась разума больше, чем сам Галилей, и также принимала во внимание этические и социальные последствия галилеевской доктрины».
Фейерабенд, основываясь на письмах оклеветанного кардинала Беллармина, признавал:
«Церковь не говорила: то, что противоречит Библии в нашем толковании, должно исчезнуть, сколь бы сильны ни были научные доводы в его пользу. Истина, подкреплённая научным рассуждением, не отвергалась. Она использовалась, чтобы пересмотреть толкование тех отрывков Библии, которые казались с ней несовместимыми. Многие библейские отрывки, кажется, предполагают, что Земля плоская, однако, Церковь без проблем приняла, что Земля шарообразна. С другой стороны, Церковь не была готова меняться только потому, что кто-то выдвинул смутные гипотезы. Она хотела научных доказательств. В этом она действовала не иначе, чем современные научные институты, которые обычно долго ждут, прежде чем включать новые идеи в свои программы. Но тогда ещё не было убедительного доказательства коперниканской доктрины. Поэтому Галилею посоветовали преподавать Коперника как гипотезу; ему запретили преподавать его как истину».
Был ли Галилей в тюрьме и под пытками? Что говорят документы?
Один из самых живучих мифов о Галилее гласит, что он был заключён в тюрьму Инквизиции и подвергнут пыткам. Этот образ — седой старец, гноящийся в подземелье, — был создан ещё в XVIII веке. Вольтер в 1728 году писал: «Великий Галилей… состарился в подземельях Инквизиции, потому что доказал неопровержимыми доводами движение Земли». Итальянский журналист Джузеппе Баретти в 1757 году добавил: «Галилей был посажен в тюрьму инквизиции на шесть лет и подвергнут пытке за то, что сказал, что Земля движется». Эти утверждения, как мы теперь знаем, ложны. Но как именно они возникли и что на самом деле произошло?
В приговоре 1633 года действительно есть две пугающие формулы. Первая: «Поскольку мы не думали, что вы сказали всю правду о вашем намерении, мы сочли необходимым подвергнуть вас строгому рассмотрению (rigorous examination)». Вторая: «Мы приговариваем вас к формальному заключению в тюрьме Sanctum Officium на наше усмотрение». Любой читавший эти строки в XVII–XVIII веках естественно полагал, что Галилей был брошен в камеру и подвергнут пытке. И в этом не было злого умысла — такова была обычная практика инквизиционных судов.
Что показали документы: тюрьмы не было
Ситуация прояснилась только в 1774–1775 годах, когда были обнародованы письма тосканского посла в Риме Франческо Никколини. Эти письма, а также переписка самого Галилея рисуют совершенно иную картину. Галилей приехал в Рим 13 февраля 1633 года и поселился в тосканском посольстве (которое также служило резиденцией Никколини). 12 апреля он отправился во дворец Инквизиции для первого допроса. Там он провёл 18 дней — но не в камере, а в шестикомнатной квартире прокурора, со слугой, который дважды в день приносил ему еду из посольства. 30 апреля он вернулся в посольство, где оставался 51 день.
20 июня его снова вызвали в Инквизицию. 21 июня состоялось «строгое рассмотрение». 22 июня он был приговорён и отрёкся. 24 июня он переехал из дворца Инквизиции в роскошную виллу Медичи в Риме. 30 июня Папа разрешил ему отправиться в Сиену под домашний арест к архиепископу, своему другу. В декабре 1633 года Галилей вернулся в свою виллу в Арчетри, где провёл под домашним арестом последние девять лет жизни.
За исключением трёх дней (21–24 июня), Галилей никогда не был в тюрьме. Даже эти три дня он, вероятно, провёл в той же квартире прокурора, а не в камере.
Что показали документы: пытки не было
Документы о пытках стали доступны только в конце XIX века, когда были опубликованы полные протоколы процесса. Ключевой документ — протокол заседания Инквизиции от 16 июня 1633 года, которое возглавлял сам Папа. В нём говорится:
«Его Святейшество постановил, что тот же Галилей должен быть допрошен даже под угрозой пытки; и если он устоит, после торжественного отречения он должен быть приговорён к тюремному заключению на усмотрение Священной Конгрегации».
Это важнейшее свидетельство. Галилею угрожали пыткой, но сама пытка не применялась.
Второй документ — протокол допроса от 21 июня 1633 года, подписанный Галилеем. Вот ключевой обмен репликами:
Вопрос: Ему было сказано, что если он не решится сказать правду, то придётся прибегнуть к средствам закона и соответствующим мерам против него.
Ответ: Я не придерживаюсь мнения Коперника и не придерживался его после того, как мне было приказано отречься от него… Я здесь, в ваших руках; делайте что хотите.
Вопрос: Ему было сказано, чтобы он говорил правду, иначе придётся прибегнуть к пытке.
Ответ: Я здесь, чтобы подчиняться, но я не придерживался этого мнения после принятого решения, как я уже сказал.
И затем протокол сообщает: «И поскольку ничего больше нельзя было сделать для исполнения решения, после того как он подписал, он был отправлен на своё место».
Никакого описания пытки в протоколе нет. Никаких криков, стонов, записей о ратификации признания через 24 часа (как того требовали правила). Ничего.
Почему пытки не было: возраст, здоровье и правила
Современный историк Морис Финоккьяро, автор фундаментального исследования о мифе Галилея, приводит несколько причин, по которым пытка не могла быть реально применена к учёному. Прежде всего, в июне 1633 года Галилею было уже 69 лет, и он страдал от артрита и грыжи; правила инквизиции прямо освобождали от пытки престарелых и больных людей, наряду с детьми и беременными женщинами. Кроме того, Галилей принял малую тонзуру 5 апреля 1631 года, чтобы получать церковную пенсию, а клириков нельзя было пытать мирянам — пытать их могли только другие клирики, что создавало дополнительные процедурные сложности. Согласно правилам, подсудимого вообще нельзя было пытать, если с последнего приёма пищи не прошло десяти часов, однако ритм процесса не оставлял такого промежутка. Более того, перед применением пытки требовалось формальное голосование консультантов Инквизиции и соответствующий декрет судей, но никаких записей об этом в деле Галилея не сохранилось.
Наконец, если бы Галилея действительно пытали, особенно самой распространённой в Риме «пыткой верёвкой», он получил бы необратимые повреждения плеч и рук. Однако после 21 июня, когда якобы могла применяться пытка, он в хорошей форме присутствовал на оглашении приговора 22 июня и произнёс отречение, а в его письмах нет никаких жалоб на боли. Некоторые исследователи выдвигали гипотезу о так называемом territio realis — «реальном устрашении», когда подсудимому показывали орудия пытки, раздевали его и привязывали к ним, но не причиняли боли. Однако в протоколе допроса от 21 июня нет никаких описаний таких промежуточных шагов, поэтому даже эта гипотеза остаётся недоказанной.
Финоккьяро подводит итог: «Галилей действительно проходил допрос с угрозой пытки, но не подвергался реальной пытке или даже territio realis. Хотя он находился под домашним арестом во время процесса и в течение последующих девяти лет своей жизни, он никогда не был в тюрьме. Нарратив о тюрьме и пытках Галилея — это подлинный миф: идеи, которые на самом деле ложны, но когда-то казались истинными — и продолжают приниматься за истину плохо образованными людьми и небрежными учёными».
Современные споры: Жангра против Харрисона
Недавняя книга историка Ива Жангра, профессора Квебекского университета, под названием «Невозможный диалог: Науки и религии» описывает отношения между наукой и религией как конфликтные и даже антагонистические. Однако этот труд получил сокрушительную критику от другого историка науки, Питера Харрисона, директора Института перспективных исследований в области гуманитарных наук при Университете Квинсленда.
«Рассматривать религию как попытку дать научное объяснение миру, — прокомментировал Харрисон, — это всё равно что утверждать, будто балет — это неудачная попытка бежать за автобусом». Единственный способ говорить о «конфликте» между наукой и верой — это верить, что «эти два интеллектуальных предприятия конкурируют за одну и ту же объяснительную территорию». Но это совсем не так.
Намерение Жангра восстановить конфликт противоречит тому, что утверждают «историки отношений науки и религии, которые сегодня обычно говорят о «мифе о конфликте» — давно устаревшей и дискредитированной историографии, возникшей в девятнадцатом веке». Как заметил Харрисон, «сам Жангра признаёт, что именно Церковь основала средневековые университеты» и что «между XII и XVIII веками материальная и моральная поддержка Католической Церковью изучения астрономии не имеет себе равных ни в каком другом институте».
В свете истории науки, рождённой и взращённой под крылом средневековой Церкви, «несчастный процесс над Галилеем был скорее исключением, чем правилом, — заключил австралийский историк. — Придавать делу Галилея эмблематический статус — это всё равно что на основе анализа процесса и казни Сократа афинянами утверждать, будто древние греки были непримиримо враждебны философии». Поэтому аргументы Жангра «не раскрывают ничего нового и укрепляют то, что историки науки всегда говорили: историческая картина сложна, и конфликт между наукой и религией не является ни неизбежным, ни устойчивой схемой».
Корень конфликта: не гелиоцентризм, а притязание учить Церковь
До сих пор в школьных учебниках и в умах многих образованных людей царит упрощённая картина: благородный учёный Галилей, вооружённый истиной, бросает вызов «мракобесной Церкви», которая не желает отказываться от своего геоцентрического заблуждения. Эта картина, как мы уже видели, не выдерживает серьёзной исторической критики. Но в чём же тогда был подлинный корень конфликта? Ответ, который дают серьёзные исследователи, неудобен для обеих сторон. Да, Церковь ошиблась, осудив Галилея. Но ошибка эта была не простым «мракобесием», а сложным и отчасти даже понятным ответом на провокационное поведение самого учёного.
Галилей требовал, чтобы теологи пересмотрели толкование Писания под давлением его, ещё не доказанной до конца, теории. Он высмеивал своих оппонентов, в том числе самого Папу Урбана VIII, вкладывая его аргументы в уста глуповатого персонажа Симпличио. Он нарушал данные обещания. Он был убеждён в своей исключительной избранности. Бразильский физик Марсело Глейзер, профессор Дартмутского колледжа, так подводит итог этой трагедии: «В 1615 году кардинал Барберини (будущий Урбан VIII) пригласил Галилея придерживаться аргументов Птолемея и Коперника, то есть рассматривать гелиоцентризм как чисто математическую модель, не имеющую реального подтверждения. Одновременно кардинал Беллармин бросил ему вызов: предоставьте неопровержимое доказательство. Галилей ответил «Диалогом» — и проиграл, потому что доказательства не было. Он думал перехитрить Церковь своим умом, как делал это с другими. Это и было его главной ошибкой».
Стивен Хокинг стал новым Галилеем для парадигмы сциентизма: как и его предшественник, он движим огромным самомнением и столь же уверен, что математика и физика дадут нам все ответы, необходимые для понимания мира. Именно этого больше всего боялись оппоненты Галилея: не столько гелиоцентризма как такового, сколько потери чувства предела и чувства тайны. Галилей ещё говорит о тайне, но говорит о ней как светский человек, как о чём-то, что принадлежит единственно сфере разума, сожалея, что разум не может объяснить всё. А когда мы сводим тайну к простой проблеме, мы опустошаем её сущность.
Две мировоззренческие картины: цикада Бонавентуры и цикада Галилея
Но есть ещё одно измерение этого конфликта — быть может, самое глубокое. Есть два способа приближаться к природе: один основан на изумлении, благодарности, любви; другой — на силе, манипуляции, господстве. И в этом свете особенно показательно сравнить два эпизода из разных миров.
Первый эпизод относится к святому Франциску Ассизскому и передан святым Бонавентурой из Баньореджо (1221–1274), одним из величайших теологов и философов Средневековья, профессором Сорбонны, другом святого Фомы Аквинского. Вот этот рассказ:
«У Богоматери Ангельской (Porziuncola), рядом с кельей человека Божия, трещала цикада меж листьев смоковницы. Привыкший и в малейших созданиях зреть величие Божие, Франциск ощутил от того пения побуждение ещё чаще восхвалять Господа. Однажды он подозвал её к себе, и та, словно наученная с небес, прилетела к нему на руку. «Пой, — сказал он ей, — сестричка моя цикада, и ликующе восхваляй Господа». И та возобновила своё пение и не переставала, пока по повелению отца не улетела на своё место. Восемь дней подряд она прилетала к нему на руку, пела и возвращалась на смоковницу. Тогда святой муж сказал братьям: «Дадим теперь отпуск сестричке цикаде. Она довольно радовала нас и восемь дней подряд побуждала восхвалять Господа». И он пригласил её удалиться. Послушная, она скрылась вдали и больше не показывалась и не издавала звука — словно не смея ослушаться отеческого повеления».
Здесь мы видим отношение, основанное на изумлении, на братстве, на благодарности. Цикада — не объект исследования, а «сестричка», sirocchia. Её пение — не звук, который нужно проанализировать, а призыв к хвале Богу.
А вот второй эпизод. Он принадлежит Галилею, отцу научной революции, и содержится в «favola dei suoni» — «басне о звуках» из «Пробирных дел мастера» (Il Saggiatore), той самой книги, в которой Галилей с неумеренным самовосхвалением полемизирует с иезуитским астрономом Орацио Грасси. Вот этот текст (Галилей описывает, как он пытался понять механизм стрекотания цикады):
«Когда он думал, что уже не может быть почти никаких иных способов образования голосов, кроме дыхания, наблюдая уже столько органов, труб, флейт, струнных инструментов, и даже тот железный язычок, который, подвешенный между зубов, странным образом использует полость рта как резонатор, — когда, говорю, он думал, что видел всё, он оказался более чем когда-либо погружённым в незнание и изумление, когда ему в руки попалась цикада, и он не мог ни зажав ей рот, ни остановив крылья нисколько уменьшить её громчайший стрекот, и не видел, чтобы она двигала чешуйками или какой-либо иной частью; и наконец, приподняв ей грудной панцирь и увидев под ним некие твёрдые, но тонкие хрящики — и полагая, что шум происходит от их сотрясения, — он решил разломать их, чтобы заставить её замолчать, но всё было напрасно, пока, вонзив иглу глубже, он не отнял у неё, пронзив, вместе с жизнью и голос, так что даже не смог удостовериться, происходило ли пение от тех хрящиков; и тогда он впал в такое недоверие к своему знанию, что, когда его спросили, как рождаются звуки, он великодушно ответил, что знает некоторые способы, но твёрдо уверен, что может быть сто других, неведомых и немыслимых».
Сравните эти два текста. Бонавентура пишет просто, живо и радостно. У Галилея же — тяжёлый, вычурный, самовлюблённый стиль (впрочем, типичный для его века). Но важнее другое. У Бонавентуры — встреча, диалог, братство, любовь. У Галилея — холодное любопытство, которое приводит к тому, что он ломает, кромсает, пронзает иглой живое существо — и даже после этого не может добиться того, что хотел. Он не выражает ни малейшего сожаления о смерти маленького создания. И не может его выразить — ведь его виртуальный коллега Декарт уже провозгласил, что животные есть всего лишь «протяжённая субстанция» (res extensa), что даже если их бить палкой и они взвизгивают, они не страдают, потому что материя не обладает чувствительностью.
Говорят и повторяют, что Галилей был великим. Но великий не может быть таким холодным и бесчувственным, не может проявлять такое бессердечие, отсутствие сострадания к страданию живого существа. Солидарность между живыми существами — великий закон природы, о котором забыл только человек, возомнивший себя богом, с абсолютной властью над жизнью и смертью других видов, доходящий до клонирования и генетической манипуляции. Но это — настоящие преступления против природы, за которые, в конце концов, придётся ответить. И наказание уже началось — с «бунта» природы, который теперь угрожает его собственному выживанию.
Оракулы науки: как сциентизм продолжает дело Галилея
Мы видели, как Галилей холодно и инструментально отнёсся к цикаде, убив её ради бесплодного научного любопытства. Но этим дело не ограничилось. Галилей не просто изменил метод познания природы — он породил целую идеологию, которая сегодня известна как сциентизм. Это вера во всесилие науки, в её способность заменить собой философию, метафизику и даже религию.
Испанский философ науки Мариано Артигас (1938–2019) посвятил этой проблеме несколько книг, в том числе «Оракулы науки» (Oráculos de la ciencia). Артигас обратил внимание на феномен, который стал особенно заметен в конце XX — начале XXI века: группа учёных и популяризаторов науки, пользуясь огромным авторитетом науки в современном мире, принялась систематически атаковать религию и метафизику. Они говорят от имени науки, но их заявления, как правило, выходят далеко за пределы компетенции естественных наук. Артигас назвал их «оракулами науки» — потому что они вещают как прорицатели, не терпящие возражений.
К числу таких «оракулов» относятся, например, палеонтолог Стивен Джей Гулд (1941–2002), биолог Ричард Докинз (р. 1941) и нейроучёный Сэм Харрис (р. 1967). У каждого из них — своя стратегия, но цель одна: представить религию как пережиток прошлого, а науку — как единственный источник истинного знания.
Стивен Джей Гулд предложил, казалось бы, мирное решение: развести науку и религию по разным сферам. Он назвал это «непересекающиеся магистерии» (Non-Overlapping Magisteria, NOMA). Наука, по Гулду, занимается эмпирическими фактами — тем, из чего состоит Вселенная и как она работает. Религия же — вопросами конечного смысла и моральной ценности. Если их не смешивать, конфликта не будет. На первый взгляд, позиция разумная и толерантная. Но Артигас и другие критики заметили в ней скрытую опасность: если религия сводится только к «смыслу» и «ценностям», то она теряет право говорить о реальности как таковой. Она становится делом чистого чувства, не имеющим никакого познавательного значения.
Именно это и возмутило Ричарда Докинза. В книге «Бог как иллюзия» (The God Delusion) он назвал стратегию Гулда «нечестной». Почему? Потому что, утверждает Докинз, религия всегда претендовала на описание мира. Она говорит о сотворении, о чудесах, о посмертном существовании. Всё это — утверждения о реальности. А значит, по мнению Докинза, они должны быть проверены научными методами. Религия не может укрыться в «нематериальной» сфере, потому что такой сферы просто нет. Для Докинза вера — это «упорное убеждение, поддерживаемое вопреки сильным доказательствам обратного». Или, как он повторяет вслед за другими «оракулами», вера — это просто «вера без доказательств». Соответственно, религиозные утверждения, не подтверждённые научно, должны быть отвергнуты.
Ещё дальше идёт Сэм Харрис. В книгах «Конец веры» (The End of Faith) и «Письмо к христианской нации» (Letter to a Christian Nation) он заявляет, что конфликт между наукой и религией неизбежен. Успех науки всегда достигается «за счёт религиозной догмы», а сохранение догмы — «за счёт науки». По мнению Харриса, вера — это «разрешение, которое религиозные люди дают себе, чтобы продолжать верить, когда у них кончились основания». Он называет веру «эпистемологической ловушкой», потому что она не соответствует минимальному требованию любой эпистемически оправданной веры: опираться на доказательства. А доказательства для Харриса — это исключительно научные доказательства.
Что же говорит обо всём этом Мариано Артигас? Его вывод поразителен и неожидан. Он утверждает, что сциентисты («оракулы науки») и библейские фундаменталисты совершают одну и ту же ошибку, но с противоположных сторон. И те, и другие наделяют религию псевдонаучным статусом. Фундаменталисты требуют, чтобы Библия читалась как учебник науки. Сциентисты — чтобы утверждения религии проверялись научными методами. Оба лагеря не понимают, что религия говорит о реальности на другом языке — языке смысла, цели, нравственного призвания. И этот язык не сводим к языку физики или биологии.
Артигас применяет тот же анализ и к делу Галилея. Он подчёркивает, что конфликт вокруг Галилея был не просто исторической случайностью и не просто «борьбой за власть». Это был эпистемологический конфликт. Галилей был осуждён не потому, что он занимался наукой (Церковь никогда не запрещала ему астрономические исследования), а потому, что его утверждения о гелиоцентризме были восприняты (не без оснований) как имеющие теологическое значение. И здесь Артигас возвращает нас к тому, с чего мы начали: к различию между наукой и религией как разными типами знания. Если это различие игнорировать, то либо наука поглощает религию (как у сциентистов), либо религия подменяет собой науку (как у религиозных фундаменталистов). И то, и другое, по мнению Артигаса, одинаково губительно для истины.
От Галилея до наших дней: что мы должны понять
Мы прошли долгий путь. Мы начали с Мессори, который развенчал миф о Галилее-мученике. Мы увидели, как историк Тейлор настолько глубоко изучил это дело, что пришёл к вере. Мы услышали философа Фейерабенда, который признал, что Церковь в этом споре была на стороне разума. Мы заметили, как современный историк Харрисон доказывает, что «миф о конфликте» науки и религии — это продукт XIX века. Мы поняли, что подлинная причина конфликта была не в гелиоцентризме, а в притязании Галилея учить Церковь, в его высокомерии и в его сциентизме. Мы разобрали один из самых живучих мифов — о тюрьме и пытках Галилея. Опираясь на документальные исследования Мориса Финоккьяро, мы увидели, что Галилей никогда не был в тюремной камере, а угроза пытки так и осталась угрозой. Этот миф был создан в XVIII веке Вольтером и Баретти, подхвачен романтической историографией и до сих пор кочует из учебника в учебник. Но документы говорят об обратном: отношение к Галилею было мягким, почти привилегированным — благодаря заступничеству Медичи, его собственной славе и сложному отношению Папы Урбана VIII, который когда-то был его поклонником.
Затем мы сравнили два мира, две культуры, две чувствительности. В одном мире святой Франциск беседует с цикадой, называет её «сестричкой» и восемь дней наслаждается её пением как хвалой Богу. В другом мире Галилей, неспособный объяснить её стрекот, ломает ей панцирь, вонзает иглу и убивает — и даже после этого не получает ответа. И не выражает ни малейшего сожаления.
Мы обратились к современным «оракулам науки» — Докинзу, Харрису, Гулду — и увидели, что они продолжают ту же холодную, инструментальную логику, которую мы наблюдали у Галилея. Только теперь объектом манипуляции становится не маленькое живое существо, а вся человеческая культура, вся философия и религия. Сциентист не спрашивает о смысле, не удивляется красоте, не благодарит Творца. Он спрашивает только: «Есть ли доказательство? Проходит ли это через фильтр научного метода?» И если нет — он отбрасывает это как «иллюзию».
Таким образом, прежде чем судить Церковь, мы должны посмотреть на плоды её веры и на плоды тех идеологий, которые пришли ей на смену. Одна из этих идеологий — сциентизм, вера во всесилие науки, которая началась именно с Галилея. И её плоды мы видим сегодня: экологический кризис, климатические изменения, исчезновение видов — и холодное, инструментальное отношение к природе, которая для нас больше не «мать» и не «сестра», а просто склад материалов и ресурсов.
Святой Бонавентура и Галилей представляют два разных способа быть человеком. И выбор между ними — это выбор между культурой жизни и культурой смерти, между изумлением и господством, между благодарностью и алчностью. И этот выбор так же актуален сегодня, как и четыреста лет назад.
Пусть пример святого Франциска и святого Бонавентуры вдохновляет нас на то, чтобы приближаться к природе не с иглой и скальпелем, а с открытым сердцем.
Анджело Лорети
Изображение: Wikimedia