Автор: О том, как сохранялась и передавалась вера в немецких семьях в Караганде, о радости Рождества и Пасхи в детстве, о призвании к монашеству и священству, об учебе в семинарии, пресвитерском и архиерейском служении и встречах со святым Папой Иоанном Павлом II рассказал Ольге Хруль ординарий Преображенской епархии епископ Иосиф Верт, который недавно отметил 35-летие своего служения в Новосибирске. Интервью публикуется в рамках авторского проекта «Церковь с человеческим лицом».
— Ваше Преосвященство, когда вы пришли в Церковь?
— Я пришёл в Церковь 4 октября 1952 года. В этот день я родился в католической семье в Караганде. И поскольку там не было священников, меня сразу же крестили или родители, или тёти, не знаю кто – видимо, тот, кто лучше понимал, как это надо делать.
Нас в семье было одиннадцать детей. А первые слова у всех детей в нашей семье были слова молитвы. Вот осенью прошлой умерла сестра – первая из наших одиннадцати. У нее был рак.
Надо сказать, что мы даже не замечали гонений на Церковь, потому что всё совершалось внутри семьи. Мы знали всю историю преследований, но это нам не мешало жить в вере. Это была малая церковь, домашняя.
А настоятельницей в этой церкви была мама. Отец знал лучше немецкий язык и литературу, потому что учился семь классов в немецкой школе. Поэтому, если нужно было читать молитвенные тексты, размышления на стояния Крестного пути на Великий пост, то читал он. А так мама, конечно, руководила.
Во времена моего детства, когда не было священника и храма, каждая семья была домашней церковью. Но церковь была еще другая, общинная – на похоронах, например, мы шли в длинной процессии. Мы знали много молитв.
Вот недавно одна прихожанка меня спросила про молитву к святому Иосифу – знаю ли я какую-нибудь красивую. И наша семья, братья и сестры, в семейном чате вспоминали эту молитву, которую знали с детства. Мы ее все вместе вспомнили, хотя такие молитвы читались только в особых случаях, один-два раза в год. И вот теперь я снова хорошо ее знаю.
— А когда появились священники?
— Вокруг Караганды было много концлагерей, после смерти Сталина начали отпускать заключенных на волю. Появилось много освобожденных священников, которые временно проживали в Караганде.
Из лагеря вышел также отец Владислав Буковинский, который ныне причислен Церковью к лику блаженных. И он меня еще раз крестил на всякий случай, условно. Священники так делали – совершали условное крещение: «Если ты еще не крещеный, то я тебя крещу». Готовила меня к этому условному крещению мама, готовила основательно, и уже в три года я осознанно отвечал на вопросы священника.
Еще я очень хорошо помню первое Причастие. Я принял его из рук епископа Александра Хиры.
— Были ли в семье иконы, молитвенники?
— Да, были. Конечно, это были очень простые иконы и книги, но они сохранялись – через все депортации. Когда в 1931 году поволжских немцев депортировали в Казахстан, они жили там в ямах. Некоторые, когда вот слушают, как вы сейчас меня, говорят: «А, да-да, мы знаем, немцы жили в землянках». Я говорю: «Нет, это я родился в землянке в пятьдесят втором году, а люди жили в ямах». В прямом смысле слова. Сверху накрывали чем попало. И вот там даже трудно себе представить: там же про зубную щетку или что-то другое даже и речи не могло быть.
Выживали как могли. Грязь там была. Но книги сохранились. У нас было несколько книг. Например, один том жития святых помню, да, один том из двухтомника. Вот иногда кто-то брал у нас этот том, но иногда мы брали у других какие-то книги. Все книги были на немецком языке.
А Библию в первый раз я держал в руках уже после армии, когда начался мой путь к священству. И тогда мне епископ Александр Хира дал Библию, напечатанную на русском языке, еще с «ятями», старое, дореволюционное издание.
— А когда появилась возможность регулярно участвовать в Святых Мессах?
— Когда появились священники и начали служить. Это все было в подполье, ведь все было запрещено. Иногда были облавы, и Мессы некоторое время не служились – общины «залегали на дно», как говорится, уходили в подполье.
Но потом через недели две-три-четыре опять начинали пробовать, и опять собирались. Вот так в детстве, насколько я помню, церковь была всегда. Мама в воскресенье утром говорила: «Идем в церковь». Мы спрашивали: «А куда? Где церковь сегодня?» И мама нам говорила, куда. Были десятки, сотни малых домашних церквей. Действительно, если взять все, все дома, все семьи, которые имели церковь, да, то это сотни, сотни семей. Сотни церквей.
— Как отмечали Рождество у вас дома, когда вы были ребенком?
— Мы Рождество встречали всегда в семейном кругу. Это был для нас, детей, самый яркий праздник. Вечером 24 декабря отец приходил с работы, и мы все надевали лучшую одежду. Часов в семь-восемь вечера на отца возлагалась очень ответственная миссия: собрать нас всех одиннадцать детей в одной комнате и отвлекать наше внимание, пока не придет «Младенец Иисус». Мы сидели в этой комнате, волновались и ждали: когда же мама Его позовет. И вот, наконец, из-за двери слышались звуки гимна на немецком языке: «Откройте нам двери, не дайте нам замерзнуть; Звони, колокольчик, звони, звони, звони!» И вот после этого песнопения в комнату заходил «Младенец Иисус».
— Кто-нибудь из детей?
— Нет, взрослый – кто-нибудь из наших родственников. Но кто именно, мы определить не могли, ибо лицо его было накрыто белой вуалью. Сам во всем белом, голосок нарочито детский, тонкий, в одной руке пучок розог, перевязанный бантом, в другой – большая чаша или корзина с подарками. Подарки часто помогали «Младенцу Иисусу» нести наши родственники.
— А розги-то зачем?
А вы слушайте дальше, и поймете. И вот дверь открывалась, и слышался вопрос: «Может ли Младенец Иисус зайти?» Отец на это отвечал: «Входи, входи!» Затем следовали слова вошедшего: «Где злые дети живут, туда Я прихожу с розгами, а где добрые – с пряниками и конфетами».
Затем начиналось праздничное действо. «Младенец Иисус» рассказывал, что обошел много домов с подарками и вот заглянул в наш. Затем просил прочитать нас заповеди, молитвы. Всегда нас страшило и приводило в трепет то, что он наперечет знал все наши проступки в течение всего года. Это было для нас самым убедительным свидетельством: «Младенец Иисус» — настоящий, ведь Он знает о нас все!
— Строг был?
— Это зависело от исполнителя роли. Порой и нашему отцу доставалось, так что обличение не миновало и его. А для нас, детей, это было абсолютным торжеством справедливости: упрекнуть «Младенца Иисуса» было не в чем, никакой пристрастности. Так что в воспитательном плане это получалось очень хорошо.
Потом мы все получали подарки: заводные машинки, куклы. Такие дорогие игрушки дарились нам только раз в году: в пятидесятые-шестидесятые годы мы, как и вся страна, жили весьма скромно. Исполнялись Рождественские песнопения, «Младенец Иисус» уходил, а мы, дети, проводили свой самый веселый и счастливый вечер в году. А вместе с нами играл подаренными нам игрушками и веселился, как ребенок, наш отец. Полгода после этого мы вспоминали тот вечер, а остальные полгода – опять ждали его. Рождество было центром нашей жизни.
— A как в вашей семье праздновалась Пасха?
— В Караганде мы жили в районе, населенном высланными с Поволжья немцами — в основном, католиками. Его так и называли — «Берлин», так что Пасхальные традиции в наших семьях хранились и соблюдались. Подготовка к Пасхе начиналась недели за две до нее: из тоненьких дощечек я должен был сколотить аккуратные ящички. Нелегкая работа для девятилетнего ребенка: то у меня гвоздь в дерево не заходил, то дощечка трескалась. Мучился, в общем, зато потом такая радость была – видеть плод своего труда!
— Зачем нужны были эти ящички?
— Ровно за десять дней до наступления Пасхи мы, дети, высаживали в них злаки – чаще всего, пшеницу. Сроки соблюдались из года в год неукоснительно: если высадить раньше, к Пасхе всходы поднимутся слишком высоко и начнут гнуться, стелиться по земле; а если позже – не вырастут, не успеют. Помогала нам в этом, конечно, мама: если нужный день не подскажет, то мы его обязательно «проспим». Потом мы подходили к этим ящичкам по тысяче раз за день; наблюдали, как трескается земля, как на третий день из нее проклевываются маленькие росточки, как обгоняют они друг друга в своем росте. За этими хлопотами незаметно подходило и Вербное Воскресенье.
— Вербы растут в Караганде?
Конечно. Мой дядя (и он же – мой крестный) был лидером в нашей церковной общине. На Вербное воскресенье во время богослужения он раздавал всем нам веточки вербы, и мы торжественно несли их домой. Но прежде, чем дойти до дома, каждому из нас обязательно нужно было хотя бы одну распустившуюся пушистую почку проглотить.
— Зачем?
— Такова уж была наша детская традиция – вне всякого разумного объяснения. А потом мама брала у нас эти веточки и ставила их за икону или за распятие. Это было для нас знаком – Пасха уже близко!
— Но прежде была еще Страстная пятница…
— В Страстную пятницу, помню, мама никогда особо не выделяла в разговорах с нами, что это – постный день. Но когда наступало время обеда, она, в отличие от обычных дней, игры наши не прерывала и за стол не приглашала – так и ходили мы всю пятницу полуголодными, с бурчащими животами. Но дети есть дети: особо мы от этого не страдали. На улице весна, грязь, слякоть, а мы играем себе. Забежишь, бывало домой, чтобы руки помыть или лицо сполоснуть – так наша обычно очень следящая за чистотой мама именно в этот день нас еще и ругала за это.
— Почему?
— Тетя позднее рассказала мне легенду: как будто бы Иисуса, когда Он нес Свой тяжелый крест на Голгофу, проводили мимо одного дома. Хозяйка этого дома как раз стирала и выплеснула мыльную воду прямо под ноги Спасителю. От мыльного запаха Ему стало плохо, а самочувствие Его улучшились только возле другого дома: там хозяйка пекла пироги, и от запаха выпечки Христу стало легче.
— А каково происхождение этой легенды?
— Не знаю. Но именно по этой причине мама никогда не стирала в Страстную пятницу, и вообще в этот день никто в нашей семье не пользовался мылом. Зато стряпала она в Страстную пятницу или Субботу обязательно.
Вообще же хочу подчеркнуть, что священников в те годы у нас не было, и именно такие народные предания укрепляли людей в вере. Мама же наша была женщиной очень мудрой и никогда не подчеркивала, что, мол, эти традиции и обычаи – самое главное в христианской жизни.
— День Пасхи тем временем все приближался. И как же обстояли дела с вашими ящичками?
— Мы их называли «пасхальными гнездами». В субботу вечером перед сном мы, дети, украшали эти «пасхальные гнезда» цветной бумагой, все ящички аккуратно выстраивали в ряд где-нибудь в одном месте и шли спать. Впрочем, какое там «спать»! Мне, например, было не до сна: ведь в эту необыкновенную ночь, по детскому поверью, должен был прийти Пасхальный заяц и оставить каждому яички в «пасхальных гнездах». Помню, маленьким я говорил себе: «Уж на этот-то раз я не усну! Я обязательно увижу Пасхального зайца!»
Моя сестра как-то сказала мне, что один раз даже видела хвостик этого зайца, выскакивающего из комнаты, так я после этого «свидетельства» всякий раз в ночь перед Пасхой лежал в постели, крепился, борясь со сном. Увы, хватало меня только на полчаса, после чего глаза мои смыкались. Так я до сих пор этого зайчика и не увидел.
— Но он приходил?
— Неопровержимым доказательством его ночного визита были для нас подарки, которые утром мы находили в «пасхальных гнездах»: там лежали разноцветные куриные яйца и – иногда – конфеты. Старшие получали по четыре-пять яиц, младшие – по два-три. А в кладовой каждый из нас мог видеть большую чашу, в которой лежало никак не меньше сотни крашеных яиц – заяц, значит, побывал и там. И только одно мы не могли понять: почему это зайчик еще и мамины руки в разные цвета раскрасил?
— Так никто и не догадывался?
— Подозрения начали закрадываться в мое сердце попозже, когда мне исполнилось лет тринадцать. А моя старшая сестра с четырнадцатилетнего возраста была посвящена в эту тайну и даже маме помогала раскрашивать яйца, но секрет хранила стойко.
— На праздничное богослужение в храм всей семьей ходили?
— Конечно. Только храма у нас в те годы не было – богослужения проводились в частном доме. И на Пасху там собиралось столько народа – яблоку негде было упасть!
А в школе нашей обязательно именно на Пасху устраивался воскресник, на который я, конечно же, не являлся. Воскресники и субботники, надо сказать, нередко проводились и в обычные субботы и воскресенья, а поскольку я, надо признать, был в ту пору с ленцой, то частенько их прогуливал. Мама об этом узнавала на классных собраниях и меня ругала. И только один раз в году – на Пасху – я мог пропускать воскресник безнаказанно – в этот день мама была полностью на моей стороне.
Хотя, конечно, и для этого нужно было мужество: в понедельник меня ждал крайне неприятный разговор с директором или классным руководителем.
— А чем занимались дети после богослужения?
— На Пасху, в отличие от Рождества, мы ко всем своим родным и близким с поздравлениями не заходили – только к тете. И получали от нее два-три яйца в подарок. Потом в течение всего дня играли: бились подаренными яйцами друг с дружкой.
Когда это происходило дома, за столом, родители к этой забаве относились спокойно. Но мы ведь и на улицу выходили, там нас порой настоящий азарт захватывал: у кого при ударе яйцо целым оставалось, тот в качестве трофея забирал разбитое яйцо побежденного. Вот это уже папа и мама мои не поощряли: квартал на девяносто процентов был католическим, какой пример мы подавали другим детям?
— Строги были родители?
— Да, они воспитывали нас в строгости. Без разрешения мы никогда не ходили ни гулять, ни в гости. Если такое случалось, нас ждало взыскание.
И вот однажды – лет шесть тогда мне было – как раз на Пасху я забрел куда-то далеко. Залез в липкую, густую грязь, не мог оттуда выбраться. Упал и запачкал свой выходной костюмчик. Всю обратную дорогу до дома проревел. Мама встречает меня и спрашивает: «Что ты плачешь?» Отвечаю: боюсь, мол, что накажете за замаранный костюм.
— И что же мама?
— А мама, представьте себе, мне и говорит: «Успокойся, сынок! Сегодня Пасха, сегодня никто не должен плакать». И этой фразой она смогла раскрыть мне глубокий смысл Пасхи, показала, что Пасха – день совершенно особенный, радостный. День, в котором нет места слезам и горю.
— Я видела фотографию торта к 35-летию вашей хиротонии. А когда вы в первый раз попробовали торт в своей жизни?
— Торты, сколько себя помню, были у нас всегда. Только не магазинные торты – мы их сами делали. Надо было белок отделить от желтка и взбить его обычными вилками, потому что тогда еще не было пружинного венчика для взбивания яиц. Торты пекли, конечно, не круглый год, но перед Пасхой, перед Рождеством, перед свадьбами всегда эти торты были. Без нынешних украшений, конечно.
Вот видите, как мы хорошо жили. Мы же немцы. Немцы и кулаки, они даже из ничего могли что-то сделать. Так что у нас было счастливое детство…
— Вы закончили школу и пошли в армию. Во время военной службы вам удавалось молиться хоть в каком-то храме?
— Ни о каких храмах в армии и речи не было. Это было советское время, мы строили светлое будущее коммунизма. Надо было стремиться к этому великому счастью в светлом будущем и все. И ничего другого.
Правда, я был два раза на экскурсии, но эта экскурсия была не в храм, а в музей имени Владимира Ильича Ленина. Потом в другой раз показывали фильм, который только что вышел на экраны, и даже актеры этого фильма выступали перед нами. Это в каком-то кинотеатре было. И я даже потом писал домой, что в Караганде такого даже не могли себе представить, что на премьере фильма будут актеры.
А что касается храмов, то, во-первых, но я и не знал ничего про католические храмы в Москве, но даже если бы я навел справки, то все равно ясно было, что мне никогда не удастся попасть в храм.
Я в армии молился, как нас дома учила мама, Мы часто выходили из городка в дивизион, где стояли ракеты, и это было где-то полчаса дороги. Когда мы были молодые, то сержанты заставляли нас шагать строевым шагом, то есть использовали эти полчаса для строевой подготовки. Но даже когда идешь строевым шагом, можно было про себя читать утреннюю молитву. Эти почти полчаса были в моем распоряжении.
Кроме того, во время дежурства четыре раза в сутки по два часа мы стояли на посту. В это время я тоже молился, пытался вспомнить молитвы, которые читали дома, и понял, что далеко не все молитвы знаю, потому что дома мы молились всегда хором, всей семьей. А когда хором молишься, память отдыхает. Однажды, когда я был уже священником, бабушка привозила своего внука на венчание. Внуку 28 лет, а он не мог даже «Верую» прочитать. И бабушка сидела рядом возмущалась: «Как же? Каждый день он со всеми молится, всё знает».
Вот и я в армии «Отче наш» и «Радуйся, Мария» знал, конечно, а вот некоторые другие молитвы, литании, пытался вспомнить, стоя на боевом посту.
— А как вы узнавали в армии, когда должна быть Пасха?
— Ну, мы же переписывались. Мне много писали. Однажды я получил в сразу одиннадцать писем. И вся часть знала, что я получаю их по семь-восемь, особенно первые полгода. И поэтому мне сообщали про даты Пасхи и других передвижных праздников. Но, к сожалению, конечно, их никак невозможно было отпраздновать.
А на второй год как раз под Рождество мне дали отпуск. Это было здорово! Десять дней обычно дают и еще плюс дорога. Три дня туда, три обратно, значит, еще шесть дней – шестнадцать дней. Я полетел на самолете, так что я пятнадцать дней был дома.
Но на сочельник Рождества я как раз опоздал, потому что самолет задержался, и я приехал домой только вечером двадцать пятого декабря. А сочельник для нас было самое главное, потому что в Сочельник вечером приходил «Младенец Иисус» с подарками. И вот я не успел.
— Какую роль в вашей жизни сыграли священники?
— Огромную. Как я уже сказал, первым священником, который пришел в мою жизнь, был блаженный отец Владислав Буковинский. Его освободили из лагеря в 1954 году. Потом другие священники приехали. Были и выдающиеся миряне, например – Гертруда Детцель, которая самоотверженно и неустанно вела катехизацию, она была больше, чем катехизатор. Сейчас идёт процесс ее беатификации.
Времена менялись, стало больше свободы, и мы собирались на молитвы не только на кладбище, но уже и в домах. Один раз – в одной семье, другой раз – в другой. Поначалу семьи менялись каждую неделю, а позже, когда можно было действовать уже смелее, то уже по несколько месяцев одна семья держала церковь у себя.
Я часто служу Мессы и молюсь за усопших епископа Александра Хиру и священников, которые окормляли католиков Караганды и Казахстана. Верю, что они привели к Богу сотни душ. Они должны быть примером для всех нас. Благодаря их героическим усилиям сохранилась вера в наших общинах, в нашей стране. Молясь об усопших священниках, я молюсь также о духовных призваниях, чтобы многие молодые люди были призваны на служение Богу и людям.
— А когда вы сами впервые подумали о том, чтобы стать священником?
— После армии я поехал к своим родственникам в Литву. Я служил под Москвой и, будучи солдатом, мог ездить почти бесплатно. Если бы я вернулся в Караганду, то родители меня вряд ли бы отпустили в Литву, т. к. в нашей семье было одиннадцать детей, и средств на путешествия по всему Союзу просто не было.
Именно в Литве один священник мне впервые сказал о том, что есть семинария и там можно учиться на священника. Но я тогда еще не задумывался о призвании, потому что хотел жениться, создать семью. Я уехал в Караганду, но целый год мои мысли вращались вокруг возможности стать священником, и через год я вернулся в Литву.
Перед поступлением в семинарию я подпольно вступил в Общество Иисуса. Два года новициата были самыми прекрасным временем моей жизни. Я был наедине с Богом. Особенно хорош новициат был тем, что все надо было делать подпольно, чтобы никто не догадался. Мы жили в маленькой деревне, недалеко от Вильнюса, и никто там так и не понял, что я два года жил в послушании у отца-провинциала, который был моим магистром. Я должен был скрываться от людей, и это помогало оставаться с Богом. 14 августа 1977 года я закончил два года новициата, и мое руководство решило попробовать отправить меня легально в семинарию, потому что подпольный священник был все-таки очень ограничен в своём служении, а после официально признанной властями семинарии он мог намного более свободно действовать.
В семинарию меня повез один мой собрат, у него там друг служил префектом. Он нас очень хорошо принял. Мы пили чай, который заваривали пакетиками – был какой-то гость из ГДР, который и привез такой новомодный чай в пакетиках. И вот этот префект нам посоветовал: пусть Йозеф в этом году не подает документы, потому что все равно точно он не пройдет.
Только на третий раз попытка увенчалась успехом. А у меня в то время такая хорошая работа была – там не надо было много работать, поэтому я мог и молиться, мог и изучать разные предметы, и готовиться подпольно дальше, потому что шансов-то было мало.
— В этом году Каунасская семинария праздновала 160-летие. Вместе с вами в числе её знаменитых выпускников — Архиепископ на покое Тадеуш Кондрусевич, кардинал Сигитас Тамкявичюс (бывш. митрополит Каунасский, ныне – на покое). Как вы в семинарии встретились с Тадеушем Кондрусевичем?
— Я в семинарию на один день опоздал. Были три дня, когда собирались семинаристы, и всем было особенно интересно, какие новые кандидаты поступили. Меня встретил уже один знакомый мой семинарист и повел меня сразу к ректору или вице-ректору, я уже не помню. По пути через дворик семинарский встретился нам Кондрусевич. И вот этот мой друг говорит: «Он уже диакон. Целуй руки». И я уже хотел поцеловать, но Кондрусевич выдернул руку. Но он действительно уже был диаконом там.
— А какие предметы вы любили в семинарии?
— Я об этом никогда даже не задумывался. Всё было новое, всё интересное. Первый год был философский курс, и четыре года потом – богословский курс. Помню, в начале учёбы написал домой, что у нас в конце семестра было четырнадцать экзаменов. Сейчас я уже не смогу перечислить все эти предметы, но было очень интересно. Ну и, конечно, был латинский язык.
— Как вы учились?
— Мы записывали все, что диктовали нам профессора. Это было примитивно, но для меня это было очень хорошо. Я за первый год семинарии выучил литовский язык достаточно хорошо. Я мог писать уже. Хвалили меня, что я так хорошо пишу. Некоторые литовцы, мол, делают больше ошибок, чем вы, немец.
— Это очень сложный язык. Как же вы его так освоили?
— Я его сильно не осваивал, я только писал. Вот девять месяцев писал. Я просто делал то, что надо было. И поэтому, действительно, за первый год я достаточно хорошо выучил литовский язык. На старших курсах профессор давал семинаристам записи своих лекций, их перепечатывали, переплетали, вот по ним мы и учились. Это были наши учебники.
— Сколько семинаристов из вашего курса стали священниками?
— На курсе Архиепископа Кондрусевича таких было десять. В то время органы пропускали только десять человек, но все десять стали священниками. Нас было 12 человек на курсе, которые стали священниками. Двенадцатого рукоположили через год только, потому что ему еще не было 24 лет.
— Как складывалось ваше дальнейшее служение?
— Я работал один год в Литве, затем в Казахстане, в Актюбинске. После того, как почти все прихожане уехали из Казахстана в Германию (они были этническими немцами), я был переведен в другой приход.
С 1984 года я служил в Марксе. Приезжал тайком даже от декана-настоятеля: старался три месяца очень хорошо работать, а потом отпрашивался на недельку. Получив выходной, с понедельника по субботу бывал в Марксе.
Я сам помню, как в 1984 году впервые приехал на Поволжье, о котором много мне рассказывал мой отец. Когда я коснулся волжской воды, меня словно пронзило током. А когда я приехал в деревню, где родился мой отец и откуда он был депортирован в возрасте семи лет, и увидел, что деревня, в которой некогда проживали три тысячи человек, была практически полностью снесена, и теперь там ютятся всего несколько домов, то это, конечно, было для меня потрясением. В моем призвании очень большую роль сыграло чувство своих корней, близости к Католической Церкви.
Я до сих пор лучше всего себя чувствую в деревне – наверное, гены говорят. Потому что мои предки, немцы на Волге, в деревне жили. И тогда любая деревенская община была больше, чем, например, нынешние католические общины в российских больших городах. Ну вот, наверное, это осталось в крови.
— А как вы узнали, что Папа хочет назначить вас епископом в Сибири?
— Это было так. В 1990-м году в Москву прибыл представитель Святого Престола, посланник Папы Римского, Архиепископ Франческо Колосуонно. И он начал исследование, он хотел ознакомиться сам и ознакомить потом Святой Престол с положением Католической Церкви в СССР, потому что было очень мало известно. Он ездил по всему Советскому Союзу, и где-то осенью 1990-го года собрал священников в Караганде. И там он, помимо прочего, спросил, как бы мы восприняли, если бы Папа назначил новых епископов.
Шла перестройка, всё свободнее было с верой… И думал я не о епископах, а о том, что если будет свободно с верой, то можно будет учить детей, не боясь, что тебя в тюрьму посадят… А что там какие-то структуры будут, вот честно говоря, я даже об этом не думал.
А потом, в начале 1991-го года мне позвонил секретарь нунция и сказал, что нунций сейчас в Волгограде, навещает итальянцев, их там около тысячи работало в одной большой фирме. У них, оказывается, был свой священник, о котором я даже не знал – я всегда думал, что я единственный священник во всём Поволжье.
Секретарь нунция попросил меня приехать, и я приехал. Вечером, перед сном, нунций пригласил меня на прогулку, и мы там гуляли по территории этого итальянского центра. И тогда он мне сказал, что Папа Римский хочет назначить меня епископом в Новосибирск. Я ему ответил: «Я не могу, я строю в Марксе церковь. Если я уеду, то там всё развалится». Потому мы с нунцием поехали еще в Маркс, он всё посмотрел с большим интересом, и там мы еще поговорили. Его логика была такова: если Папа Римский тебя назначает, то надо просто соглашаться. А я сказал: «Я же иезуит, а основатель нашего ордена святой Игнатий Лойола не хотел, чтобы иезуиты соглашались на высокие должности, и это у нас в уставе ордена записано».
В конце концов я сказал, что должен ехать в Литву к моему провинциалу, и если он разрешит, я буду дальше думать над предложением Святейшего Отца. Я поехал в Литву, и там провинциал подтвердил: «Ну да, мы, иезуиты, отказываемся от высоких постов». И потом добавил: «Ну, если сильно будет настаивать, то все-таки, в конце концов, соглашайся».
Я вернулся в Маркс и опять отказывался поначалу, приводя всё новые аргументы, но в конце концов согласился, следуя воле провинциала.
— И вы не могли сказать никому о том, что станете епископом?
— За день до 13 апреля 1991 года – официального объявления решения Папы – секретарь нунция опять позвонил и сказал, что за один час до 12 часов по римскому времени я могу позвонить маме сказать ей, что стану епископом.
А так сказать было никому нельзя, это был папский секрет под угрозой тяжкого греха. И вот за один час до 12 часов по римскому времени я позвонил в Караганду (к тому времени у родителей был телефон), и сказал: «Мама, через час Папа Римский меня назначит епископом!» Мама, сильно не удивилась, сказала: «Да, ну ладно, если так».
А ровно в полдень по римскому времени мы в Марксе раздавали гуманитарную помощь. Приходили такие огромные фуры, одна за другой, каждый месяц по одной, и мы эту помощь раздавали. Там была сотрудница из социального отдела, которая помогала нам это делать. И вот я прервал вот эту работу нашу и сказал всем прихожанам, которые там были, и этой сотруднице, и, в общем, всем, кто там был: «Давайте сейчас пойдем в храм, я хочу там сделать важное объявление». Пригласил я всех в молитвенный дом, у нас не было храма, мы только начали закладывать его фундамент…
Ну, и ровно в 12 часов по римскому времени я объявил, что вот сейчас Папа Римский в это время назначил меня епископом в Новосибирск. Все были удивлены, потому что никто даже и не думал о том, что могут быть восстановлены структуры Католической Церкви, быть назначены епископы. А эта женщина, социальная работница, через несколько лет прошла катехизацию и стала католичкой.
— А почему во епископы вас рукополагали в Москве?
— Потому что в тот момент, когда святой Папа Иоанн Павел II назначил меня епископом в Сибирь, я был настоятелем прихода в Марксе, а Маркс относился к Aпостольской администратуре Европейской части России.
Ну, и не только из-за этого. Всё-таки Москва – это центр. У меня было много родственников в Германии уже к тому времени. И они смогли бы приехать в Москву, а в Новосибирск – это далеко. И там только была маленькая церквушка в Новосибирске. Не было, конечно, еще кафедрального собора. В общем, из-за всех этих причин я решил принять хиротонию в московском храме святого Людовика.
Я ничего не знал про этот храм, когда я был в армии. А когда уже я был священником, то, конечно, молился в нём и служил Мессы. Когда я ездил из Литвы в Казахстан или из Маркса в Литву, я ездил через Москву, и чаще всего надо было ждать почти день. Поэтому в Москве в храме святого Людовика совершал Святую Мессу, на боковом алтаре. Помню как настоятель храма в те годы – а всё было еще под контролем органов – приходил с журналом и просил, чтобы я расписался, что служил Мессу. Так что я часто там бывал. В Литву, наверное, пять раз в год летал, и это всегда через Москву.
— Почему вы выбрали именно такой девиз и такой герб для своего служения?
— Своим девизом я избрал слова «За Бога, Церковь и души». У нас в Литве самый большой авторитет – это Архиепископ Георгий Матулайтис-Матулевич. Мы читали о нём книги, мы знали, наверное, его лучше всех. Это не был девиз его епископского герба, но в его дневнике часто были эти слова: «За Церковь и за души». И поэтому в основу моего девиза легли именно эти слова.
Сам герб я постарался издать как можно проще: на нем изображен святой Архангел Михаил в борьбе с драконом. Из всех святых, как и все католики, я более всего почитаю Пресвятую Деву Марию. Поэтому над своим гербом я предложил поставить большую букву М. Однако художник из Германии, специалист по гербам, сказал, что это будет против правил. И он заменил эту букву на звездочку над волнами. Получилось «Stella Maris» — один из титулов Марии.
— Как вы стали ординарием греко-католиков России?
— У нас в Преображенской епархии, с самого начала, с 1991-го года уже было несколько греко-католических общин, которые существовали с 1959-го года. Их основал отец Василий Рудко, монах ордена редемптористов восточного обряда. Он после лагеря хотел вернуться в Украину, но ему не позволили, и он остался в Сибири до своей смерти. Он умер в январе 1991 года, не дожив несколько месяцев до восстановления структур.
Когда я прибыл в Сибирь, греко-католические общины не были зарегистрированы. Сначала мы зарегистрировали общины восточного обряда в Новокузнецке и Прокопьевске, а чуть позже – в Омске. И это были действительно такие сильные общины, но сегодня они уже вымирают, потому что не смогли передать свою веру детям и внукам…
У нас уже была Конференция католических епископов России, и во время наших встреч Архиепископ Кондрусевич несколько раз настаивал: «Из Ватикана требуют, чтобы мы что-то сделали для греко-католиков». А я так отвечал: «У нас мы все делаем, на нашей территории греко-католики есть и они окормляемы». А на самом деле, вне Преображенской епархии почти не было греко-католиков. По крайней мере, организованных и зарегистрированных общин точно не было.
Святой Престол хотел, чтобы кто-то из латинских епископов был бы назначен ответственным за греко-католические обряды. Ну, и я сказал: «Назначьте меня». Я ведь в детстве посещал именно греко-католическую литургию, потому что латинской не было. В детстве, сколько себя помню, отец Буковинский, латинский священник, редко бывал у нас. А вот каждое воскресенье к нам в наш район, в карагандинский «Берлин», где я жил, приезжал именно украинский греко-католический священник и совершал литургию. Поэтому мы, дети, дома часто повторяли слова литургии, какие-то чудные, какие-то смешные слова, вроде бы и русские, но с какими-то большими ошибками. Это был не русский язык, а церковнославянский. А мама нам грозила пальцем: нельзя смеяться над святыми словами. Особенно – над словами пресуществления.
Во время восточной литургии причащали Телом и Кровью. На самом деле, литургия не была в такой красоте и великолепии, как сейчас в больших храмах, потому что это все происходило в частном доме, и бедный греко-католический священник был прижат, стеснён в пространстве. Мы дети, молодежь, мы стояли ближе всех к алтарю, и там не было ни полагающегося большого входа, ни малого входа, потому что просто невозможно было их совершить, место не позволяло.
И вот в 2004 году Конференция католических епископов России назначила меня ответственным за общины восточного обряда. В конце того же года Ватикан назначил меня ответственным за византийский обряд по всей России. Там было два документа – один датирован последним днем 2004 года, а второй – первым днём 2005 года. Поэтому две даты моего назначения – 2004 и 2005 год. К сожалению, как я уже говорил, эти общины вымирают: в 1991 году там было по 100-120 человек, а сейчас остались маленькие группы.
— У вас не было опыта епископского служения, но кто-то же вам помогал?
— Когда я прибыл в Сибирь в 1991-м году, то здесь было три священника. Один – это знаменитый отец Иосиф Свидницкий. Правда, он был тогда везде – и в Таджикистане, и в Сибири, и в Москве.
Когда епископ вступает в должность, в момент инаугурации, священники приносят обещания верности, послушания, как вы сказали. И вот один священник – не буду его назвать сейчас по имени – давал обещания послушания архиепископу Кондрусевичу в Москве, потом была инаугурация епископа Яна Павла Ленги в Караганде, и смотрю – опять этот священник дает обещания послушания. А потом моя инаугурация была – и он тоже мне дает. Это выглядело как анекдот, но было очень мало священников…
И вот я приехал – всего три священника. Что мне было делать? Я поехал искать священников в Польшу, в Германию – тогда к России был большой интерес. Людям действительно было очень интересно, что в Советском Союзе происходило с верой, с Церковью за последние 70 лет. А сегодня, когда я бываю в Польше или Германии, там уже не наблюдаю такого интереса…
— Вы уже 35 лет управляете священниками, которые обещают вам послушание. Что вас радует в их послушании? С какими проблемами вы сталкиваетесь?
— Ну, что тут можно сказать? Церковь — это мистическое тело Христово, но это также организация. И поэтому здесь бывает всё, бывают радостные дни, бывают конфликты, и надо их как-то решать.
У нас в 1994-м году состоялась первая пастырская конференция Апостольской администратуры для католиков Азиатской части России, хотя мы готовили её не как конференцию, а синод. Потом такие пастырские конференции проходили у нас каждый год – когда все священники, монахини, а время от времени также и миряне собирались, чтобы обсуждать наши насущные дела. Вот эти встречи очень помогали мне контактировать со священниками, находить точки соприкосновения.
Вот, например, в 1993-м году, ещё до той первой пастырской конференции, мы встречались со священниками, и я призывал их, например, чтобы они были внимательны к своему образу жизни. В то время люди жили очень небогато, а священники уже имели возможность получить через какие-то фонды деньги, чтобы приобрести автомобиль. И вот даже некоторые священники имели два автомобиля. И когда приватно я им говорил: «Вот почему ты делаешь так? Два автомобиля – это люди не поймут, когда они даже одного не могут позволить купить себе». А священник отвечает: «Ну, а если один автомобиль поломается, то мне же надо иметь другой, чтобы всё-таки там навестить больного и так далее». А я всё-таки не был согласен с этим, потому что как раз если к больному надо в таком экстренном случае, то люди сами могли бы найти автомобиль, чтобы привезти священника. Это даже было бы лучше. А вот священники всё-таки не понимали. Но это были как раз священники из богатых стран, где автомобили были не роскошью, а обычным делом. Помню, как один из священников разгорячился и сказал: «Вам там в Новосибирске легко без машины, вы можете на метро доехать, а у нас метро нету. У нас деревни одна от другой на расстоянии 50-100 километров»… И это тоже приходилось принимать во внимание.
А вообще, я с самого начала думал, что надо было всё-таки назначить в Сибирь опытного епископа, например, из традиционно католической страны, не обязательно западной. Потому что, если бы епископ с опытом прибыл бы к нам, он мог бы наладить жизнь епархии гораздо лучше, чем я, 38-летний молодой священник, который готовился в семинарии быть пресвитером, но не епископом. И поэтому я многого не знал. Однако Святейший Отец, наверное, хотел местного человека назначить епископом.
И действительно, потом ситуация показала, что это было правильное решение. Помните путч в августе 1991 года? Ситуация была настолько непонятная, нестабильная, что никто не знал, останется граница открытой или будет закрыта. А если будет закрыта, тогда всех иностранцев опять выдворят. А местный, если будет епископом, он останется, будет мучеником. Мученичество на своей земле – это самая высшая награда.
— А когда вы впервые встретились с Иоанном Павлом II?
— Это было в августе того же 1991 года, в Ченстохове, в Польше, на Всемирной встрече молодежи. Там было около двух миллионов человек. Я увидел Папу, когда он въезжал на своем белом автомобиле. Это было на расстоянии километра или дальше от алтаря. И я сперва видел только точку одну, потом эта точка росла, потом я уже видел, что в этой точке есть какая-то белая точка, это был Папа Римский в белых одеждах. Потом можно было уже различить человека, и потом он уже совсем там близко, но он медленно ехал, потому что благословлял народ. И потом была Месса, и я стоял среди епископов в 20-30 метрах от алтаря, на котором служил Папа.
Это было в первый раз, когда я видел Папу Римского. А на следующий день провинциал иезуитов Польши, который мне помогал, чтобы я не потерялся (языка польского я не знал, в стране был в первый раз) говорит: «Сейчас мы найдем Папу». И он его действительно нашёл и представил меня Святейшему Отцу. Я слова не мог сказать, стоял, как в рот воды набрал… Возможно, Папа подумал, что я глухонемой, или только немой, или просто языков не знаю.
Тут подбежал фотограф, нас снял, и это, наверное, была ужасная фотография, потому что я был очень растерян. Эту фотографию я никогда не видел. Наверное, этот фотограф решил, что ее показывать людям и не надо. Вот это была первая реальная встреча, когда Папа меня приветствовал, а я его. И тогда он узнал от провинциала, что я епископ в Новосибирске.
А потом было много разных встреч… Самая запомнившаяся случилась в 1992 году, во время моего первого визита в Рим, когда Папа Римский пригласил меня вечером на ужин. Я жил в главном доме иезуитов, а это пять минут пешком от Ватикана. Меня сопровождал ассистент генерала иезуитов для Восточной Европы отец Богуслав Стечек. Он был как мой секретарь, а Папа Римский со своим секретарем был. Но не с тем, известным, знаменитым Станиславом Дзивишем, а со священником из Вьетнама. А монсеньор Дзивиш тогда поехал в Польшу учиться, делать докторат, поэтому его не было. И вот мы четверо ужинали, и Папа расспрашивал, задавал вопросы, и каждый вопрос был очень конкретный.
Папа сказал, что в Караганде служил его очень хороший друг, священник Владислав Буковинский. А я сказал, что он меня крестил. Святейший Отец расспрашивал про отца Буковинского, про семью, про маму, про папу, и я все рассказывал, рассказывал, рассказывал…
И на следующий день Папа был в общине Святого семейства, обращался к собравшимся с проповедью или коротким словом. И он упомянул, что недавно говорил с молодым епископом, который сохранил свою веру за железным занавесом благодаря своей семье. Особенно благодаря маме. Это было напечатано в «Osservatore Romano» на следующий день.
И вот эта беседа за ужином, которая продолжалась около двух часов, была, наверное, самая насыщенная, самая продуктивная. Это удивительно, как Папа все понимал. Он понимал меня с полуслова. Никаких наивных вопросов не было.
Мы говорили на немецком языке. Он очень хорошо знал немецкий язык, и я должен был быть очень внимательным, чтобы перед ним не опозориться – чтобы я, немец, не хуже знал немецкий, чем поляк.
Однажды, после того, как нас всех сфотографировали на память, я подошел к Папе и сказал: «Мы всякий раз получаем от вас подарки, и я хотел бы сегодня сделать подарок вам». Я сказал Папе, что на бересте изображен наш кафедральный собор, а он ответил: «Знаю-знаю, я видел его на фотографиях во время строительства». Действительно, несколько лет перед этой аудиенцией я подарил Святейшему Отцу альбом с фотографиями, но удивительно, что он их помнил…
Во время приватной аудиенции я коротко рассказал Папе о положении Церкви в Западной Сибири, перечислил, сколько у нас есть священников, и сказал, что один из них – отец Дариуш Лысаковский – погиб в автокатастрофе. Папа ответил: да, я это знаю, и всем своим видом выразил глубокое сожаление. Конечно, я тоже пригласил его приехать в Россию, и Святой Отец напомнил мне, что собирается поехать на Украину, а потом – в Казахстан. И опять же всем своим видом показал, что хотел бы приехать и в Россию.
Яркое впечатление у меня осталось от обеда с Папой, на котором были сам Святой Отец, два его секретаря и четыре епископа из России. Во время этого обеда Папа имел очень личный, доверительный разговор с каждым из нас, причем с Архиепископом Тадеушем Кондрусевичем и епископом Ежи Мазуром он вел беседы на польском языке, а с епископом Клеменсом Пиккелем и со мной – на немецком. Обо мне Святой Отец сказал: «Епископ Иосиф Верт родился в КарагАнде (с ударением на третий слог), крестил его отец Буковинский, а готовила к крещению и катехизации мама». Подумать только, все это Папа помнит со времени нашей первой беседы в 1991 году!
Делая отступление, скажу, что и во время последующих моих встреч со Святым Отцом фамилия отца Буковинского звучала в наших беседах не раз, ведь именно от этого священника Папа впервые узнал о положении католиков в СССР.
Когда Святой Отец упомянул мою маму, я сказал, что через два месяца она будет в Риме – я буду рукополагать там диаконов, в том числе и своего брата, обучающегося в Риме, и мама приедет на это торжественное событие. Тогда Папа сказал: «Пусть и она придет на Мессу ко мне».
— Ваше Преосвященство, какие времена для Церкви лучшие?
— Говорить о временах, сравнивая их – хуже или лучше – по-моему, нельзя. Невозможно сказать. Церковь была самой лучшей, когда расстреливали священников. Если взять историю всей Церкви, то первые три века Церкви были самыми лучшими, когда несколько миллионов христиан погибли как мученики. Это тот фундамент, на котором Церковь потом могла строиться и расти.
Вот так и у нас эти 70 лет преследований, эти годы мученичества, они стали таким крепким фундаментом. Можно только порадоваться, что в первые годы в Сибири были три священника, а скоро их стало уже 55. Это был, возможно, самый большой рост в Католической Церкви в процентном отношении. Похожий рост был в Европейской части России. Священники прибывали из 10-15 стран, и везде у них другой опыт был. С одной стороны, это было плохо, потому что это был такой Вавилон, смешение языков, культур и традиций. А с другой стороны – это было очень хорошо, потому что этот опыт взаимно обогащал российские общины.
Примерно году в 1993 или 1994 я был проездом в Вильнюсе, и местный кардинал мне сказал: «У нас сегодня встреча священников, если хотите, можете присутствовать». И я там побывал. Язык я знал, поэтому с интересом слушал, как они обсуждают свои вопросы. И подумалось тогда: «У нас в Сибири намного шире взгляд, потому что священники со всего мира, со своим опытом, со своими знаниями». Да, это обогащало. Но и, конечно, это приносило с собой и проблемы.
— Ваше Преосвященство, а как вы отдыхаете?
— Отдых физический или духовный предполагает нечто необычное, особенное, без чего жизнь становится неинтересной. Для некоторых это туристическая поездка, например, на Мальту. Но работа священника или епископа настолько интересна, что добавлять к ней еще что-то, на мой взгляд, будет лишним. Отдых в широком понимании мне лично не нужен. Я нахожу много интересного в своей работе. А помимо служения, я очень люблю гулять, и после обеда часто делаю круг вокруг курии или еще дальше. Такой отдых я рекомендую всем.
Беседовала Ольга Хруль
В интервью использованы архивные материалы российской католической газеты «Свет Евангелия»
Фото обложки: Ольга Хруль
Читайте также:
Интервью Владыки Иосифа: «Я счастлив, что родился в семье российских немцев…»
Епископ Иосиф Верт «Миссия Католической Церкви – сохранять связь России со всем миром…»
Фоторепортаж Натальи Гилёвой о недавних больших торжествах в Новосибирске