Автор: Вопрос: Каковы взгляды Католической Церкви на взаимодействие богословия и философии? Как избежать «философоверия» и обязательно ли разделять именно томизм?
Отвечает о. Никита Кушнарев, СJD:
Вопрос о соотношении веры и разума, Афин и Иерусалима – один из самых старых и глубоких в христианской традиции. Ещё Тертуллиан спрашивал: «Что общего у Академии и Церкви?», и сам же отвечал, что Христос призвал не философов, а простых рыбаков. Тертуллиан как будто не замечает, что уже в I веке простой рыбак Иоанн в прологе своего Евангелия написал: «В начале было Слово (Логос), и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин 1,1). Термин, глубоко проработанный греческой мыслью, Иоанн наполняет совершенно новым содержанием: Логос уже не безличный закон мироздания, а Личный Бог, Слово Отца, ставшее плотью. Эта евангельская мысль была подхвачена апологетами II века, такими, как Иустин Мученик: Пролог святого Иоанна позволил им увидеть в греческой философии «семена Логоса», которые приготовили языческий мир к принятию Евангелия.
Краткая история взаимодействия: от синтеза к разрыву
Эта линия оптимистического взгляда на разум и возможности философского мышления достигла своей вершины в XIII веке, в творениях двух великих учителей Церкви. Фома Аквинский предложил стройный синтез аристотелевской философии и христианского Откровения, где разум и вера не противоречат, а дополняют друг друга. Перед Фомой стояла новая задача: систематизировать богословие, привести его в стройную научную форму. И он нашёл инструмент в философии Аристотеля, которая тогда, во многом благодаря арабским мыслителям (Авиценне, Аверроэсу) и их разработкам в области метафизики и логики, вновь стала доступна христианскому Западу. Философия для Аквината — «служанка богословия», но служанка уважаемая, имеющая собственную область познания. Бонавентура, в свою очередь, представлял другую, августинианскую линию. Ученик св. Франциска делает акцент не столько на доказательстве, сколько на созерцании и мистическом озарении. Оба эти подхода Церковь признаёт полноценными, важными и глубокими.
Разрыв Нового времени: упущенный модерн
Однако с наступлением Нового времени гармония нарушилась. Философия XVII–XVIII веков развивалась уже вне церковного дискурса, а католическая мысль, занятая защитой от Реформации и решением внутренних проблем, не сумела вовремя откликнуться на новые вызовы. В чём же они состояли?
Рене Декарт предложил метод радикального сомнения и построил философию на субъективном опыте «я мыслю». Это означало разрыв с объективной метафизикой схоластики: теперь отправной точкой стал не Бог и не бытие, а человеческое сознание.
Бенедикт Спиноза отождествил Бога с природой, создав систему, похожую на пантеистическую, в которой личный Бог Откровения растворяется в безличной субстанции Природы.
Готфрид Вильгельм Лейбниц развил учение о монадах и предустановленной гармонии, предложив оптимистическое видение мира, «лучшего из возможных миров». Это был интеллектуальный вызов, требующий диалога, так как система Лейбница, например, ставила вопрос о том, насколько необходим Бог миру, который и без Него мыслится как совершенная, самодостаточная система.
Джон Локк заложил основы эмпиризма и сенсуализма, утверждая, что всё знание происходит из опыта. Его политическая философия также вступала в сложные отношения с церковным учением о власти и обществе.
Нужно заметить, что все эти мыслители были христианами (в широком смысле), но они строили философию уже вне церковной традиции, часто полемизируя с ней. Католическая мысль в это время либо отгораживалась от них, либо вступала в оборонительную полемику, но не смогла предложить живого синтеза, подобного тому, который был создан средневековыми схоластами. Модерн оказался «упущен» — диалог не состоялся.
Единственным исключением стал Блез Паскаль. Будучи гениальным математиком и философом, он остро ощутил границы рационального познания. Его знаменитый «Мемориал» («Огонь») свидетельствует о личной встрече с Богом, отличным от «Бога философов и учёных». Паскаль понял, что сердце имеет свои резоны, которых разум не знает. Он указал путь, по которому Церковь пойдёт лишь спустя столетия.
Реакция: неосхоластика и энциклика Aeterni Patris
В 1879 году папа Лев XIII энцикликой «Aeterni Patris» провозгласил возвращение к Фоме Аквинскому и схоластическому методу как к единственно верному философскому ориентиру. Томизм становился официальной программой католической интеллектуальной культуры. Замысел был благим: дать Церкви строгое оружие против ошибок времени. Но на практике неосхоластика часто превращалась в музейное и далекое от вызовов времени повторение хорошо выученных формул, говорила на латыни и была обращена внутрь семинарий, не вступая в живой диалог с новыми течениями, такими как марксизм, позитивизм, зарождающийся экзистенциализм. Как позднее заметил Анри де Любак, произошла трансформация живой «теологии» в сухую «логику», что породило необходимость возвращения к истокам, к подлинно святоотеческому наследию.
XX век и современность: поиск нового синтеза
XX век стал временем преодоления этого кризиса. II Ватиканский Собор открыл двери для диалога с современным миром, а энциклика Иоанна Павла II «Fides et ratio» (1998) провозгласила, что вера и разум — «два крыла, на которых дух человеческий возносится к созерцанию истины». Папа подчеркнул, что вера без разума ведёт к суевериям, а разум без веры – к нигилизму. Философия призвана сохранять «мудрое дерзновение» в поиске ответов на главные вопросы.
Как избежать «философоверия»? Пример Ансельма и Рассела
Но вернёмся к главной опасности, о которой спрашивает автор вопроса: как философия, призванная помочь богословию, не подменила бы собой Живого Бога? Как не превратить размышления о Боге в «философоверие» — поклонение перед собственной мыслью?
Здесь нам поможет один поучительный эпизод из жизни известного философа-атеиста Бертрана Рассела. В своей автобиографии он рассказывает, как однажды во время прогулки размышлял над знаменитым онтологическим аргументом Ансельма Кентерберийского. Ансельм в своём «Прослогионе» (главы 2–3) рассуждал так:
«Итак, Господи, Ты, дающий разумение вере, дай мне, насколько Ты знаешь полезно, понять, что Ты еси, как мы веруем, и Ты еси то, во что мы веруем. А мы веруем, что Ты еси нечто большее, чем что нельзя ничего помыслить. […] Если бы это «то, больше чего нельзя помыслить», было бы только в уме, можно было бы помыслить, что оно есть и в действительности, а это больше. […] Итак, если то, больше чего нельзя помыслить, есть только в уме, тогда то, больше чего нельзя помыслить, есть то, больше чего можно помыслить. Но это, конечно, невозможно. Значит, несомненно, нечто, больше чего нельзя помыслить, существует и в уме, и в действительности».
Иными словами: если мы можем представить себе самое совершенное существо, то существование в реальности делает его ещё более совершенным, чем просто в уме. Следовательно, Бог, как «то, больше, чего нельзя помыслить», должен существовать реально. Так вот, Рассел, читая этот текст, вдруг почувствовал, что аргумент его убеждает. На мгновение ему показалось, что он действительно понял Ансельма и приблизился к Тайне. Он даже подкинул в руке пачку табака, и в это короткое мгновение, когда табак был в воздухе, его ум был открыт. Но когда пачка снова оказалась в ладони, ощущение исчезло, и аргумент снова показался ему неубедительным. О чем говорит нам этот случай? Рациональное мышление, философия, способна подвести человека к самой границе, за которой присутствует Бог. Но чтобы переступить эту границу и войти в Тайну, нужен не только интеллект. Нужно доверие, нужен живой опыт веры, нужна встреча с Тем, Кто всегда больше любого нашего понятия о Нём. Философия, оставаясь сама собой, честно указывает на свои пределы. Философия, как любовь к мудрости, может подготовить ум к принятию Слова. Она даёт понятия, аргументы, систему. Но Слово обращается также и к сердцу, предлагая вступить в диалог. Рассел, будучи атеистом, остановился на пороге. Верующий же, вслед за Ансельмом, говорит не только «я мыслю Бога», но и «я верую в Тебя» и «я молюсь Тебе», и самое главное, «я люблю Тебя».
Обязателен ли томизм?
Поэтому ответ на последний вопрос: нет, Церковь не требует от католика разделять исключительно томизм. Фома Аквинский, без всякого сомнения, великий учитель, и его метод остаётся образцом строгости и ясности. Однако Церковь признаёт множество философских языков: августинианство, францисканскую школу, феноменологию, персонализм. Философия нужна, чтобы наш ум был честным и строгим. Обязательным является одно: верность Истине, Которая есть Личность и готовность к диалогу – диалогу разума с верой, человека с Богом, философии с Откровением. Ибо, как писал святой Ансельм, наше богословие всегда «fides quaerens intellectum»: вера, ищущая понимания. Но ищущая не для того, чтобы подчинить, а для того, чтобы полюбить ещё глубже.
о. Никита Кушнарев, СJD
Фото: www.firenzecard.it
Вы можете отправить свой вопрос анонимно через чат-бот в Телеграм с пометкой «Вопрос священнику», и на него ответит один из священников, сотрудничающих с нашим порталом.