Автор: В первой публикации, посвященной Агостино Пома, Анджело Лорети рассказал, кем был этот скромный учитель из Павии и почему его можно сравнить с безымянным строителем собора. Теперь настало время заглянуть внутрь его книг. Чему они учат детей? Как Пома говорит о страдании, о счастье, о Первом Причастии? И почему даже великий полководец Наполеон считал самым прекрасным днём своей жизни не битву, а день, когда он, семилетним мальчиком, впервые принял Святое Причастие?
Мы также прочитаем две трогательные истории в переводе Анджело Лорети: о генерале, который заставил замолчать своих офицеров, и о мальчике Лучано, который тайком бегал на рассветную Мессу.
Правда о страдании
Но мы не должны забывать, что мир не состоит из одной только радости. В мире есть зло, есть страдания, есть боль. Взрослый не должен прятать от ребёнка эту правду. Его задача — помочь ребёнку увидеть зло в правильном свете, объяснить, что и у страданий есть смысл. Потому что всё, что происходит, — часть Божественного замысла. И страдание не нужно отвергать как ошибку природы. Его нужно принимать как возможность для роста, для совершенствования, для того, чтобы стать ближе к Богу.
Все великие святые проходили через великие испытания. Приближаться к Богу — значит идти навстречу жизни, которая с человеческой точки зрения трудна и полна боли. Но с точки зрения духовной — это жизнь счастливая.
Что такое счастье на самом деле?
Слово «счастье» здесь нужно понимать правильно. Святой Фома Аквинский говорил, что счастье — это достижение максимально возможного совершенства в данном состоянии и при данной природе. Для человека в его нынешнем падшем состоянии высшее счастье — это созерцание истины. А истина — это Бог.
Душа, которая созерцает Бога, счастлива. Но это счастье не похоже на беззаботное веселье. Святой Падре Пио, когда служил торжественную Мессу, испытывал мистический восторг, был счастлив. Но при этом он страдал, потому что его стигматы кровоточили, его тело было покрыто ранами.
Счастье и боль не исключают друг друга. Всё зависит от того, что мы подразумеваем под счастьем. Если мы говорим о животном благополучии, о чисто телесном, физическом комфорте — это одно. Если же мы говорим о радости души, просвещённой благодатью — это совсем другое. Пома понимал это. И именно это понимание лежит в основе его книг.
Детская литература – это не развлечение
Это не способ занять ребёнка, пока родители заняты своими делами. Это очень тонкое и ответственное ремесло. Цель такой литературы — назидание, то есть строительство. Строительство в душе ребёнка того фундамента, на котором потом вырастет его вера, его любовь к миру, его умение видеть красоту и отличать добро от зла. Пома понимал это как никто другой.
Вводить ребёнка в мир нужно бережно, держа за руку. Нужно развивать его фантазию, его воображение, его творческое начало. А не убивать их. Если мы даём ребёнку вместо красивой книги со сказками смартфон, мы не обогащаем его. Мы обкрадываем. Мы лишаем его той поэтической дымки, которой здоровый ребёнок по природе своей стремится окутать мир. Мы делаем его открытие реальности скучным, грубым, плоским.
Агостино Пома писал для детей. И он хорошо понимал, что ребёнок не похож на взрослого. Он не станет читать скучные нравоучения или длинные описания. Ему нужна история. Ему нужен герой, которому можно верить. Ему нужны картинки, которые помогут воображению. Поэтому книги Пома — это не трактаты, а живые рассказы. И в каждом из них спрятан урок веры и любви.
«Великая встреча»: рассказы о Первом Причастии
Одна из самых известных книг Агостино Пома для детей — «Великая встреча». Это сборник рассказов о Первом Причастии.
В этом сборнике есть рассказ под названием «Самый прекрасный день». Пома ни разу не называет имени главного героя. Но все, кто знаком с историей, сразу догадываются, о ком идёт речь. Это Наполеон Бонапарт, великий полководец, император французов, человек, перед которым трепетала вся Европа.
И это не выдумка Пома — существует известное историческое свидетельство. Сам Наполеон однажды признался, что самый прекрасный день его жизни — это не какая-то великая битва, не день коронации, а день, когда он, маленьким мальчиком, впервые причастился Святых Тайн.
Вот как Пома пересказывает эту историю.
«Самый прекрасный день» – история Наполеона
Жил-был один великий полководец. Из каждой битвы, в которой он участвовал, он выходил победителем. Солдаты уважали его, любили и питали к нему безграничное доверие. Сражаться под его руководством значило двигаться уверенно и достигать любой цели. Поэтому служить ему было честью, а следовать за ним — радостью.
Со всех сторон звучали хвалебные речи, прославляющие его выдающиеся заслуги: «Он силён, и всё ему удаётся!», «Он справедлив, и справедливость вознаграждает его!», «Господь с ним!», «Да хранит его Бог всегда!», «И да спасёт его от врагов!».
А сам он? Думаете, он возгордился от этих похвал? Считал ли он себя выше других? Даже в мыслях не было. Напротив, он был скромен и кроток. Всякий раз, выходя победителем из битвы, он вовсе не считал, что совершил нечто великое. Он лишь думал, что сделал свой долг, и этого ему было довольно. Поэтому вокруг него не было роскоши, но простота и скромность; не было хвастовства, но приветливая сердечность ко всем. И превыше всего — удивительное спокойствие духа, невозмутимость в любой момент. «Он как святой!» — говорили о нём, и для этого были все основания. «Он воистину образец добродетели!», «У него золотое сердце».
И вот разразилась ужасная война, и страна вновь обратилась к нему. Враг был очень силён, он мало уважал справедливость и правду. Опасность была поистине огромной, неотложной, страшной. Чтобы остановить её, нужен был надёжный, быстрый, точный человек — он, великий непобедимый полководец! Народ потоком хлынул к его дому с молитвой: «Спаси нас!», «Мы в твоих руках!», «Если ты не поведёшь нас, что с нами станет?».
Ему не нравились эти возгласы, не нравился смысл этих просьб. Он не был из тех, кто заставляет себя упрашивать, и отлично понимал, в чём его долг. Он никогда не уклонялся от него, не уклонился бы и сейчас. Но народ не переставал взывать: «Не покидай нас!», «Скажи слово — и мы повинуемся!», «Да здравствует наш великий полководец!».
Медлить было нельзя, и он немедленно принялся за дело. Трудной задаче нужно было противопоставить быструю и тщательную подготовку. Полководец посвятил себя этому с живейшей любовью: оснащал войска, разрабатывал стратегические планы, поднимал боевой дух солдат. А люди в стране ждали с доверием: снова командование было доверено тому, кто думал не только умом, но и очень много — сердцем. Чего же бояться?
Битва разразилась жесточайшая. Всё пылало огнём смертоносного оружия, всё сверкало стремительными манёврами и грохотало разрушением. Стоя посреди всего этого, полководец, словно вдохновлённый свыше, направлял движения своих. Противники следовали амбициозным планам, но он предвидел их и разработал эффективные манёвры, чтобы сдержать и подавить их.
Много часов поле боя пылало, как гигантский костёр. Солдаты сражались геройски, падали, сражённые пулями в грудь, и кровь ручьями текла по выжженной земле. Как же сжималось сердце полководца при виде этого печального зрелища! Но на карту были поставлены судьбы родины. И в великой схватке он, как всегда, был непогрешимым вождём, которого непременно ждала победа. И победа действительно увенчала его огромные усилия. Он одержал ещё один выдающийся триумф, и нация снова стала ему должницей. «Слава ему!» — восклицали со всех сторон. «Его слава велика!», «Мы обязаны ему нашей свободой!».
Битва была очень трудной, потребовала огромных усилий и жертв. Теперь же полководец отдыхал. Он был доволен, убеждён, что исполнил священный долг. В его глазах ещё отражались кровавые сцены битвы, но смертоносный грохот уже стих, и небо прояснилось в новой, мирной голубизне.
Командиры, помогавшие ему в этом деле, отдыхали вместе с ним и не переставали восхвалять его высокую доблесть, поздравляя с блестящим исходом труднейшего предприятия. «Это делает вам честь, генерал!», «Вы должны по праву гордиться!», «Такое не забудется ни скоро, ни легко», «Это был настоящий шедевр стратегии», «Гордитесь, генерал!», «Хвала вам!».
Хор верных помощников не был неприятен слуху доброго полководца, нет, но казался ему излишним и даже преувеличенным. В глубине души он думал, что сделал лишь то, что было в его силах, — не больше и не меньше, чем мать, которая заботится о воспитании своего ребёнка, или крестьянин, который ежедневно трудится, чтобы добыть у земли её драгоценные плоды. Впрочем, он не мог не показать, что ценит эти искренние выражения уважения и любви, именно потому, что они были искренними и высказанными в атмосфере самого почтительного дружеского расположения.
«Ах да, действительно, прекрасная, прекраснейшая битва, — продолжил один из присутствующих. — Она, несомненно, войдёт в историю». «Послужит примером для будущих поколений», — сказал другой. «Я думаю, генерал, — сказал в какой-то момент один офицер, — что это был самый прекрасный день вашей жизни». «Ах да, несомненно!» — подхватили многие. «Нетрудно в это поверить», «Ещё бы было иначе!», «Скажите, генерал, был это или нет самый прекрасный день вашей жизни?».
Все глаза устремились на него. Он не ответил сразу. По его лицу пробежала как бы лёгкая тень, глаза вдруг стали отрешёнными, словно погрузились в погоню за далёким-далёким, но сладчайшим и очаровательным воспоминанием.
«Ну что же, генерал, — наседал кто-то, — мы ошибаемся?», «Не был это ваш самый прекрасный день?». Генерал решительно покачал головой в знак отрицания. «Нет? Но тогда какой же?» Офицеры в едином порыве казались неверующими. «Нет, нет!» — подтвердил непобедимый предводитель армий. — Это точно был не он.
Повторение отрицания разожгло любопытство всех присутствующих ещё сильнее. «Давайте подумаем о другом, — сказал один. — Ваша карьера так длинна и блестяща, что мы без труда найдём то дело, которое сделало какой-то из дней вашей жизни более прекрасным, чем другие!». «Вот именно!» — воскликнул молодой капитан. «Помните тот раз, когда противники сильно прижали вас у реки…», «Нет, нет!» — решительно сказал генерал. «Тогда, — добавил майор, — когда вам пришлось атаковать скрытно, заставив поверить…», «Нет, нет». «Нет?», «Ах, может быть, тот раз, когда вы победили…», «Нет, нет».
Присутствующие выглядели растерянными. «Или другой раз, когда…», «Нет, нет!» — прервал генерал, не давая времени сформулировать ещё одну догадку. «Даже тот раз? Выходит, что ваши победы не имеют для вас никакого значения».
На этот раз генерал снова не ответил. Его глаза стали ещё более отрешёнными, а на лице отразилось чувство невыразимого блаженства. Блаженства, которое, очевидно, возникало от одного лишь воспоминания о чём-то…
«Вот, — сказал наконец генерал, — когда я был маленьким мальчиком семи лет, однажды в нашем доме устроили большой праздник: цветы, сладости, украшения, родственники. Мальчика нарядили в белое, в руки дали прекрасный букет гвоздик и повели в церковь. Колокола звенели праздничным звоном, орган изливал ликующие мелодии. Как и он, многие другие мальчики и девочки в белых одеждах шли к церкви. Тот миг был так долгожданен, так желанен».
И тут голос генерала, которого никто никогда таким не слышал, дрогнул: «Самый прекрасный день моей жизни — это день моего Первого Причастия».
Все изумились. Никто не подумал об этом, даже отдалённо. Его имя было связано с самыми славными страницами истории Отечества, оно было у всех на устах. Никто не обладал такой силой воли, никто не был так всеми почитаем, не служил примером, не вызывал столько зависти и уважения. Неужели он ставит выше всей этой недавней славы воспоминание о столь далёком дне, затерянном в тумане его отдалённейшего детства?
«Тогда, — сказал генерал с великой ностальгией, — я был чист, как ангел, бел, как лилия, гармоничен, как соловей. Радостен, счастлив. А теперь…»
«Ну, а теперь что?» — спросили все присутствующие хором. Ничего. Он не ответил. К горлу подступил ком, а память об этом огромном счастье — единственном подлинном, глубоком, прочном во всей его жизни — озарила небесным светом ту нежную сцену, главным героем которой был он сам, когда, скрестив на груди маленькие ручки и подняв к священнику сияющее лицо, он впервые принял в своё сердце Непорочную Святую Гостию.
Многие из присутствующих, казалось, не понимали. Кое-кто даже улыбался, чуть ли не насмешливо. «Подумать только, такой человек, как он…»
Но один старый офицер, почти спрятавшийся за другими, при этих словах генерала растрогался до слёз. Командующий заметил это и подошёл к нему. «Вы тоже растроганы? Скажите мне, почему?» Старик, охваченный странной робостью, почти чувством глубокой стыдливости, наконец признался: «Потому что для меня тоже нет дня более светлого, более прекрасного, более восхитительного, чем день моего Первого Причастия. Я никогда не забывал его. Это самое сладостное воспоминание, из которого я черпаю силы в минуты сомнений, в те мгновения, когда меня охватывает уныние».
Генерал не стал ждать, пока тот продолжит. Порывом великодушного восхищения он нежно обнял его и прижал к своему сердцу. Живые аплодисменты расцвели вокруг этой удивительной сцены.
Риторика или искренность?
Рассказ «Самый прекрасный день» вместил в себя все достоинства прозы Пома. И, если хотите, её недостатки.
Возможно, кому-то покажется, что здесь слишком много торжественности, что язык слишком приподнятый, что некоторые выражения звучат старомодно. Это правда. Вкусы и чувствительность людей сильно изменились за последние шестьдесят лет. Книга вышла в 1962 году. Дети сегодняшние — не говоря уже о взрослых, которые стали гораздо более искушёнными и циничными — возможно, улыбнулись бы над некоторыми фразами. Им могло бы показаться, что это слишком сладко, слишком назидательно, слишком «не по-настоящему».
Но если мы посмотрим не на форму, а на суть, если мы попробуем добраться до самого сердца этого рассказа, мы обнаружим в нём много правды, много искренности, много подлинной, живой свежести.
Проблема в другом. Часто взрослые стесняются — нет, больше, они почти стыдятся — открыто говорить о своих детских чувствах. Им неловко вспоминать ту чистоту, ту открытость, ту радость, с которой они когда-то шли к Первому Причастию.
Многие из тех, кто потом отошёл от веры, стал неверующим или даже враждебным по отношению к Церкви, если бы они честно и серьёзно заглянули в себя, в того ребёнка, которым они когда-то были — возможно, они сделали бы то же открытие, что и Наполеон. Они поняли бы, что таких прекрасных, таких трепетных, таких полных ожидания и света дней, когда счастье было совсем рядом, когда оно, казалось, почти касалось тебя — таких дней в их жизни больше не было. Никогда.
Вот что важно. И вот что умел передать Агостино Пома.
Лучано и тайная Месса: когда ребенок обращает семью
В той же книге есть ещё один рассказ — «Пока остальные спят» — о мальчике по имени Лучано.
Этот мальчик очень хотел причащаться. Но его родители и старшие братья были неверующими. Они не пускали его в церковь, смеялись над его верой. Тогда Лучано стал просыпаться рано утром, ещё до рассвета.
Вот как Пома рассказывает эту историю.
Лучано — мальчик такой добрый и нежный — не имел счастья расти в семье верующей и послушной церковным заповедям. Отец, суровый труженик, и слышать не хотел о священниках; у матери были довольно бунтарские мысли; старшие братья были заняты совсем другими вещами, а не Мессой и Таинствами.
Но Лучано всё же смог ходить на катехизис: по крайней мере, это ему не запрещали! Не запретили ему и приступить к Первому Причастию, когда пришло время. Без праздника, разумеется, потому что в доме доброго мальчика ни у кого не было ни глаз, ни сердца для «этих вещей» — а ведь они-то и есть самые великие и драгоценные в жизни!
Лучано, впрочем, мало заботился о парадной одежде, о цветах и торжествах: он принял Иисуса в своё сердце и обещал Ему оставаться верным всю жизнь. Что ещё нужно? Праздники его маленьких друзей не вызывали у него зависти — совсем наоборот! Он радовался своему празднику «внутри», в глубине сердца; ничего другого он не желал и не желает.
Точнее говоря: он хотел бы, искренне хотел бы, принимать Господа каждый день. Но в то счастливое утро, как только он вернулся из церкви, ему сказали:
— Доволен? Да? Хорошо. Но теперь хватит.
— Почему?
— Потому что хватит! Сколько можно!
— Это не просто «сколько можно», — попытался возразить он.
— Сколько можно или не можно, теперь хватит! Ты хотел причаститься, как все, и причастился. Чего же ты ещё хочешь?
Лучано не хотел выглядеть так, будто он чего-то требует. Разве требует слишком много тот, кто желает хлеба, чтобы поддержать тело? Нет, конечно. И разве это требование — желать часто питаться Плотью Господней, чтобы жить здесь, на земле, жизнью ангелов?
Мальчик хотел бы всё это объяснить, но на него смотрели слишком суровыми глазами, чтобы он мог говорить, а голос, провозгласивший запрет, не допускал возражений.
«Дорогой Иисус, — говорил про себя Лучано, — помоги мне Ты!»
— Договорились? — заключил раздражённый голос.
Мальчик опустил голову и ничего не ответил.
— Хорошо. Кто молчит, тот соглашается.
Нет, в глубине души малыш не соглашался ни капельки. Днём, когда он выходил из дома, он шёл к большой колонне, падал ниц и поверял свои тайны Младенцу Иисусу.
— Коснись сердец моих родных! — часто говорил он. — Призови их к Себе! Я хочу, чтобы они все были Твоими, как я сам!
Как он сам. Но быть чьим-то, любить кого-то превыше всего — и не иметь возможности отдать себя Ему всецело! Чувствовать, что весь принадлежишь Иисусу, но не иметь возможности принимать Его так, как хотелось бы!
Потому что домашние следили за ним, редко упускали из виду. Кто-нибудь из братьев мог в любую минуту застать его врасплох — утром, вечером, и тогда…
«Пошли мне добрую мысль!» — часто молился Лучано.
И добрая мысль действительно пришла к нему — неожиданно и оттого ещё более желанная и утешительная.
Вот она: чтобы обойти бдительность домашних, Лучано нужно было только вставать с постели рано утром, когда раздаются первые удары колокола к «Ave Maria». По воскресеньям в его доме все спали допоздна. Если действовать с величайшей осторожностью, двигаться бесшумно, он, конечно, сможет выйти из дома, сбегать в церковь, причаститься и вернуться до того, как проснётся семья.
Трудно?
«В воскресенье я непременно попробую!» — решил Лучано, и его решение не осталось пустым обещанием.
Он лёг рано и, попрощавшись со своей Мадонной, сказал ей:
— Мама Небесная, разбуди меня Ты.
При первом же ударе колокола он ловко выскользнул из постели, оделся в мгновение ока и, ступая бесшумно, сумел добраться до двери. Никто его не услышал. Сон всех должен был продлиться ещё долго.
На улице у него словно выросли крылья. У того, кто отправляется в путь с такой решимостью, не может не получиться!
Вскоре он был уже у церкви и вошёл в неё. Как прекрасна показалась она ему в этот час! Там ещё никого не было, на алтарях мерцали сонные огоньки; святые, казалось, смотрели из ниш на храброго мальчика, который убежал из постели так рано и тайком от всех — чтобы бежать к Иисусу. В церкви разливалось приятное тепло, пахло ладаном, словно нежная ласка.
Лучано, конечно, было не до промедления: минуты были драгоценны.
— Прости, Иисус!
Он опустился на колени у балюстрады и принял Белую Гостию, которую протянул священник.
Какая сладость, какое утешение! Он склонил голову в глубоком сосредоточении — ровно настолько, чтобы успеть сказать:
— Господи, благодарю Тебя. Иисус, я люблю Тебя. Сделай так, чтобы мои родные не заметили моего ухода. Чтобы я становился всё добрее и никогда не отдалялся от Тебя. Призови также и моего папу, и маму, и братьев! Никогда никакого греха, Господи, никакого непослушания и никакой лжи. Спасибо, Иисус, за всё.
Когда Месса закончилась, он бросился бегом обратно. Любо-дорого было смотреть, как мальчик мчится, словно эльф, счастливый оттого, что принял Иисуса.
Когда он добрался до дома, сердце его колотилось где-то у горла. Начинало светать.
«И что теперь будет?»
Ничего не случилось. Все по-прежнему спали глубоким сном, и он с бесконечной осторожностью пересек дом и юркнул в постель. Никто ничего не видел и не слышал. Господи! Когда же Лучано испытывал такую радость?
И раз уж один раз всё удалось, сколько же ещё воскресений, до самого рассвета, он повторял то же самое! Он стал таким бесшумным, таким лёгким и быстрым, что мог дать фору любой белке.
— Куда это мальчишка бежит? — спрашивали те, кто видел, как он проносится мимо. Куда он бежит, он знал отлично, но никому не говорил — боялся, что его выдадут. Он возвращался домой сияющий, затаив дыхание, пересекал дом и забирался в свою кроватку — радостный, как в Пасху.
Но в одно воскресенье, наконец, дело пошло не так!
Он вышел, как обычно, был в церкви и бегом вернулся домой. Тихо-тихо он пересекал кухню, но оступился и опрокинул стул. Бух! От этого шума у него кровь застыла в жилах.
«Если кто-нибудь из моих услышал и проснулся…»
«О Господи, помоги мне!» Он ещё не успел толком сообразить, как вдруг дверь открылась, и перед ним предстал отец — чрезвычайно удивлённый.
— Откуда ты идёшь, Лучано?
Лучано дрожал.
— С улицы, — ответил он едва слышным голосом.
— С улицы! — воскликнул отец. — Значит, ты из тех, кто шатается по ночам, пока мы спим?
— О нет, нет, — ответил мальчик, — я выхожу только рано утром.
Тут подошли и мама, и братья — все обступили его.
— Где это он был?
— Что он делает здесь уже одетый?
— Он только сейчас возвращается?
— Ну и дела!
— Подумать только — мальчишка, который тайком уходит из дома, пока другие спят! Хорош, нечего сказать!
Лучано уже не знал, куда смотреть, кому отвечать…
— Так скажи же мне: где ты был и зачем? — строго приказал отец.
Голос был резким и не допускал увёрток. Но мог ли Лучано солгать, когда Господь с Его Пресвятым Телом ещё живым трепетал у него в груди?
— Я был…
Миг нерешительности.
— Где?
— В церкви.
— Зачем?
— Послушать Мессу и причаститься. Вы ведь не разрешали мне делать это свободно.
Он опустил голову, думая: «Сейчас все накинутся на меня».
Но нет. Никто не двинулся с места, никто не произнёс ни слова. Лучано подождал, потом поднял глаза, чтобы взглянуть на лица родных.
Что же случилось? Они выглядели смущёнными, растерянными, почти раскаявшимися в том, что так ему мешали. А сзади смотрели на него с нежностью. Чёрт возьми, он не мог ошибиться. Мама, папа и братья — словно они стояли не перед мальчиком, который совершил побег, а окружили ребёнка, достойного похвалы.
Он подумал, что нужно ещё что-то добавить, но не нашёл других слов, кроме:
— Прости меня, папа!
— Э-хе-хе! — сказал тот голосом, внезапно смягчившимся. — Чего уж там! А теперь в постель, правда? В постель — ещё немного вздремнуть.
Мама укрыла его одеялом и поцеловала. Братья захотели погладить его личико — один за другим.
В этот миг Лучано снова пережил чудесную радость своего Первого Причастия, а может быть, и ещё большую. Потому что он понял: отныне он сможет принимать Иисуса свободно, всякий раз, когда его сердце будет влечь его к Нему.
Этот рассказ — ещё один пример мастерства Пома и глубокого духовного урока.
Мы видим, как вера, простота, чистота ребёнка способны растопить даже самое холодное, даже самое закрытое сердце. Родители Лучано и его старшие братья были не только неверующими. Они были чёрствыми, замкнутыми, неспособными к нормальному проявлению любви. Их дом был холоден. Но ребёнок, который каждое утро тайком бежал к Иисусу, принёс в этот дом тепло. Он не спорил, не доказывал, не читал проповедей. Он просто сиял. И этот свет, эта тихая радость победили там, где не могли победить никакие слова.
Мысль тут такова: святость не всегда нисходит сверху. Иногда она восходит снизу, от самых маленьких, от самых слабых, от тех, кого мы привыкли поучать. Ребёнок может стать лучом света для своей семьи. Он может привести своих родителей к Богу. И это не редкое исключение, не чудо из житий. Это то, что происходит каждый день в обычных домах, если в них есть место для веры.
Агостино Пома поставил перед собой двойную, очень трудную задачу. Он хотел взращивать веру в детях, чтобы через детей вера вошла в семьи.
Потому что обычно считается, что взрослые передают веру детям. И это правда. Но Пома знал, что бывает и наоборот. Дети могут стать для взрослых примером, могут своей простотой, своей искренностью, своей чистой любовью к Иисусу пробудить в родителях то, что давно уснуло.
И тогда семья становится не просто группой людей, живущих под одной крышей, а маленькой Церковью, где все — и старшие, и младшие — учатся любить Бога и друг друга.
* * *
Мы прочитали две трогательные истории из книг Агостино Пома: о генерале, который поставил Первое Причастие выше всех своих побед, и о мальчике Лучано, который своей тихой верой растопил холод в собственной семье.
Что их объединяет? И в той, и в другой взрослые — сильные, успешные, уверенные в себе — вдруг останавливаются. Они понимают, что самое важное в их жизни случилось не тогда, когда они побеждали врагов или строили карьеру, а тогда, когда они были маленькими и чистыми сердцем. Когда они впервые встретили Иисуса.
Наполеон плачет при воспоминании о своём Первом Причастии. Родители Лучано, которые смеялись над верой сына, молча гладят его по лицу. Взрослые учатся у детей. Сильные становятся слабыми, чтобы стать сильными по-настоящему.
Агостино Пома знал эту тайну. Он знал, что детская литература — это не развлечение, не способ занять ребёнка, пока родители заняты своими делами. Это строительство. Строительство души. И фундамент, заложенный в детстве, держит всю жизнь.
Но это ещё не всё. В третьей, заключительной части этого мини-цикла мы увидим, как Пома рассказывал детям о первых христианских мучениках. Мы прочитаем о святой Луции — юной деве, которую не могли сдвинуть с места ни тысяча солдат, ни пара быков, ни даже огонь. Которая среди пылающего костра стояла, как в саду, и пела хвалу Богу. Мы увидим святого Петра — не идеального героя, а испуганного человека, который трижды отрёкся от Учителя. Но который нашёл в себе силы плакать о своём предательстве — и был прощён. Потому что Бог не отворачивается от кающихся.
И, наконец, мы встретимся с героями, которых Пома выбрал из истории итальянского Рисорджименто — с мучениками Бельфиоре. Тремя патриотами, которые шли на смерть без ненависти, с молитвой на устах и с мыслью о родине и о Боге. Пома покажет нам, что вера делает человека сильным — не жестоким, а именно сильным. Что святость возможна не только в монастыре, но и на поле боя, и в тюремной камере. Что даже в самые тёмные времена остаётся свет.
И мы завершим этот цикл размышлением о том, почему мы так часто стесняемся говорить с детьми о добре. Почему нам кажется неловким перекреститься при них или прочитать вслух житие святого. И кто на самом деле стоит за этой нашей ложной стыдливостью.
До встречи в третьей, заключительной части.
Анджело Лорети