Автор: Перевод Константина Чарухина. Впервые на русском языке!
Вирджилио Чепари
Пер. с ит. Cepari, V. Vita di San Luigi Gonzaga. Nuova edizione copiosamente annotata. Einsiedeln: Benziger & Co., 1891
СКАЧАТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА I. О происхождении и рождении святого Алоизия
Алоизий Гонзага, о чьей жизни и нравах мы вознамерились поведать, был первенцем светлейших и превосходительнейших господ: дона Ферранте Гонзага, князя Империи и маркиза Кастильоне-делле-Стивьере в Ломбардии, и донны Марты Тана Сантена из Кьери, что в Пьемонте.
Маркиз дон Ферранте, отец святого Алоизия, приходился троюродным братом светлейшему господину дону Гульельмо, герцогу Мантуи. Происходя из того же рода, он владел по наследству от предков маркизатом, расположенным меж Вероной, Мантуей и Брешией, неподалеку от озера Гарда.
Маркиза донна Марта также происходила из знатнейших родов Пьемонта: она была дочерью синьора Бальдассарре Тана, барона Сантены, и донны Анны из древнего рода баронов делла Ровере и приходилась двоюродной сестрой кардиналу Джироламо делла Ровере, архиепископу Турина.
Брак родителей святого Алоизия был заключен в Испании при следующих обстоятельствах. Маркиз дон Ферранте пребывал при дворе Католического короля дона Филиппа II, а донна Марта была при том же дворе весьма любимой и доверенной дамой королевы Изабеллы Валуа, супруги короля и дочери Генриха II, короля Франции. Узнав благородные качества и редкие достоинства этой синьоры, маркиз загорелся желанием взять её в жены. По зрелом размышлении, утвердившись в своем намерении, он устроил так, дабы желание его достигло слуха Их Величеств. Получив их соизволение, а также богатое приданое и драгоценные дары, коими королева в знак любви оделила свою даму, он здесь же при дворе вступил с нею в брак.
Само обручение и устроение сего дела были отмечены обстоятельствами столь святыми, что ясно предвещали они, какого плода дóлжно ожидать от такого союза. Ибо, едва донна Марта узнала от королевы о предложении родства, она повелела отслужить великое множество месс во славу Пресвятой Троицы, Святого Духа, Страстей Господних, Мадонны, ангелов, не считая иных литургий, дабы испросить у Бога благого исхода сего дела.
В Италию отправили письмо для получения согласия родственников с обеих сторон, а ответ прибыл ко двору как раз в то время, когда все сподобились празднования Юбилея, незадолго до того провозглашенного Римом. В день Рождества св. Иоанна Предтечи маркиз и донна Марта причастились, получили юбилейное отпущение и заключили брачный договор. В тот же самый день синьора (как она сама мне рассказывала) приняла твердое решение впредь со всяким рвением пребывать в делах благочестия. Более того, поелику королева в ту пору была непраздна, она не пожелала на время беременности расставаться с донной Мартой, к которой питала особое доверие и которую привезла с собою из Франции. Посему государыня повелела отложить венчание до своего разрешения от бремени, что и было исполнено.
Когда же настал день, назначенный королевой для бракосочетания, — по случаю ли иного Юбилея или полного отпущения, пришедшейся на то время, — маркиз и маркиза, вновь исповедавшись и причастившись, свято отпраздновали вступление в брак в благодати Божией, как и подобает добрым католикам. И кажется мне достойным упоминания, что это было первое бракосочетание в Испании, совершенное по правилам и торжественным обрядам, предписанным святым Тридентским собором, чьи установления именно в те дни начали вводиться в испанских краях.
После свершения бракосочетания маркиз получил от короля и королевы дозволение вернуться в Италию, в свои владения, и увезти с собою маркизу, свою супругу. Прежде чем он покинул двор, король объявил его своим камергером (что значит камердинер чести) и назначил ему почетное содержание в Неаполитанском королевстве и в Миланском герцогстве пожизненно для него и одного из сыновей, а вскоре после назначил его в Италии капитаном тяжеловооруженных всадников — сей чин почитают за честь первые князья и герцоги Италии.
Прибыв в Кастильоне и почувствовав себя свободной от придворных забот, маркиза, которая всегда была склонна к христианскому благочестию, обрела ныне большую свободу и возможности для сего; она паче прежнего предалась молитве, верная обету, данному еще в Испании. Особенным же образом возгорелась она желанием иметь сына, который служил бы Богу в иноческом чине. Пребывая в столь святом намерении, она часто и ревностно испрашивала у Бога таковой милости в своих молениях.
И события вскоре явили, что молитвы её были услышаны: она зачала первенца, который впоследствии вступил, в Общество Иисусово, где свято подвизался и свято почил. И не дóлжно дивиться тому, что столь святой сын, испрошенный с такою благою целью, был обретен по молитвам матери. Ибо в Священной истории повествуется, сколь милостив всегда Господь к подобным прошениям. Так случилось с Анной, матерью святого пророка Самуила, которая, будучи бесплодна и испросив в храме сына, дабы посвятить его на служение Богу, тотчас получила желаемое (ср. 1 Цар 1:11–20). Подобно тому были испрошены молитвами бесплодных матерей и св. Николай Толентинский, и св. Франциск из Паолы, и многие иные. Посему Господь, вложивший в сердце маркизы желание просить о сей милости, благосклонно услышал её и избрал для Себя сей первый плод чрева её.
Кажется, Богу угодно было соделать святого Алоизия Своим достоянием еще прежде, нежели тот вышел из материнской утробы. Ибо божественному провидению дóлжно приписать то обстоятельство, что он был крещен прежде, нежели окончательно родился, и что при самом его рождении ему споспешествовала Своим покровительством Преблагословенная Дева, Царица Небесная, к Коей он с самого младенчества питал великое благоговение.
Маркиза часто рассказывала, что когда пришло время родов, её постигли столь сильные муки, что она оказалась на грани смерти, не в силах разрешиться от бремени. Маркиз, призвав многих врачей, заклинал их, если невозможно спасти дитя, постараться хотя бы спасти ему душу, а жизнь — матери. Но врачи, испробовав без пользы различные средства и снадобья, в конце концов отчаялись и сочли смерть матери и ребенка неизбежной. Узнав о сем и видя, что земная помощь иссякла, маркиза решилась прибегнуть к помощи небесной, в особенности же к заступничеству Пресвятой Девы, Матери милосердия. Призвав маркиза в свои покои, она спросила, согласен ли он, дабы в сей крайности она дала обет Мадонне. Получив согласие супруга, она пообещала, что если спасется, то отправится в паломничество к Святой хижине в Лорето и возьмет с собою сына, ежели тот родится живым.
Едва обет был дан, опасность отступила, и вскоре донна Марта родила сего сына. Поскольку же врачи продолжали твердить, что младенец вряд ли выживет, а маркиз настаивал на спасении его души, повивальная бабка, едва увидев, что дитя можно крестить, совершила таинство еще до того, как он полностью явился на свет. Так, заступничеством Преблагословенной Девы, были спасены жизни матери и сына; и сын не успел еще окончательно войти в сей мир, как уже возродился для Бога в Его благодати. Сие дóлжно приписать особенному благоволению Господа, Пожелавшего взяь его в Свой удел еще во чреве. В этом Алоизий уподобился блаженной деве Мехтильде, которой Господь открыл, что по Его воле при подобной же опасности крещение её было совершено безотлагательно, дабы душа её, немедленно посвященная Богу, стала Его храмом, в коем Он обитал бы с самого рождения, освящая её Своей благодатью.
Родился святой в крепости Кастильоне, главном оплоте маркизата его отца, в диоцезе Брешии, в понтификат святого Пия V, в год от Рождества Господа нашего 1568-й, девятого дня марта месяца, во вторник, в двадцать три часа и три четверти (по тогдашнему счёту, т.е. за четверть часа до захода солнца. — прим. пер.). Тотчас по рождении мать осенила его крестным знамением и дала ему свое благословение. Целый час младенец лежал столь тихо и неподвижно, что едва могли распознать, жив он или мертв. Затем, словно пробудившись от глубокого сна, он издал лишь один краткий крик, после чего тотчас умолк и более не плакал, как обычно плачут дети; сие могло служить знамением его будущей кротости и врожденного изящества его нравов.
Крещение было совершено с великим торжеством 20 апреля того же года, также во вторник, в церкви свв. Назария и Цельсия монсеньором Джованни Баттистой Пасторио, архипресвитером Кастильоне. Младенцу было наречено имя Алоизий — в честь покойного отца маркиза. Восприемником стал светлейший дон Гульельмо, герцог Мантуи, приславший в Кастильоне сиятельного господина дона Просперо Гонзага, своего и маркиза двоюродного брата, дабы тот от имени Его Высочества держал младенца у священной купели. О сем имеется запись в приходской книге той церкви, где я приметил следующее: тогда как все записи о крещениях того времени составлены по единому образцу на итальянском языке, лишь в записи о святом Алоизии то ли из почтения к его особе, то ли по особенному внушению Божию в конце добавлены латинские слова, каковых я не видел более ни у кого, даже у его братьев. Впоследствии они воистину исполнились на нем: Sit felix, carusque Deo, ter optimo, terque maximo, et hominibus in aeternum vivat, то есть «Да будет он счастлив и любезен Богу, Трижды Благому и Трижды Великому, и да живет вовеки на благо людям».
ГЛАВА II. О воспитании святого Алоизия до семилетнего возраста
С каким тщанием и усердием воспитывали святого Алоизия в его младенчестве, всякий может легко себе представить. Будучи первенцем, он должен был стать наследником не только маркиза, своего отца, но и двух своих дядей, братьев отца: синьора Альфонсо, владетеля Кастель-Гоффредо, и синьора Орацио, владетеля Сольферино. Ибо у второго вовсе не было детей, а у первого была лишь одна дочь, посему они неизбежно должны были оставить свои имперские феоды племяннику Алоизию.
Маркиза, как дама благочестивая, желала, чтобы сын её с самого раннего детства приучался к делам благочестия. Едва он начал лепетать и выговаривать первые слова, как она сама научила его осенять себя крестным знамением, произносить святейшие имена Иисуса и Марии, приучила читать Pater noster, Ave Maria и другие молитвы. Того же требовала она от кормилицы и других слуг, что ходили за ним. И рос он столь набожным, что по ясности сей утренней зари можно было судить, сколь велик будет блеск его полудня (ср. Притч 4:18).
Женщины, служившие в ту пору у маркизы, на коих было возложено особое попечение одевать и раздевать сего малого отрока, свидетельствовали, что примечали за ним с самого младенчества величайшее благочестие и страх Божий. Рассказывают о двух весьма примечательных его привычках. Первая: он выказывал много сострадания к бедным и, видя их, старался подавать им милостыню. Вторая: начав самостоятельно ходить по дому, он часто прятался, и когда его искали, то находили в каком-нибудь укромном уголке, где он уединялся для молитвы. Все немало тому дивились и уже тогда предрекали, что он станет святым. Другие же свидетели под присягой показывали, что часто, беря его, еще малютку, на руки, чувствовали, как в душе их пробуждается благочестие, и казалось им, будто держат они в объятиях райского ангела.
Маркиза находила великую отраду, видя, что сын растет столь набожным. Маркиз же, отец его, будучи по званию военным (за что и получил от Католического короля различные почетные должности), намеревался направить сына по той же стезе. Посему, когда Алоизию исполнилось четыре года, отец велел мастерить для него маленькие аркебузы, бомбарды и иное оружие, приспособленное, чтобы он мог управляться с ним в таком возрасте.
Когда же маркиз собирался в Тунис, куда Католический король отправлял его во главе трех тысяч итальянских пехотинцев, ему предстояло произвести смотр солдат в Казальмаджоре, земле в окрестностях Кремоны, принадлежащей Миланскому герцогству. Тогда он забрал Алоизия из женских рук и из-под опеки матери, хотя тому было не более четырех-пяти лет, и взял с собою в Казальмаджоре. В дни смотра он ставил его во главе отрядов, облаченного в легкие доспехи, с пикой на плече, и с удовольствием смотрел, как ребенок находит радость в этом занятии.
Алоизий пробыл в Казальмаджоре несколько месяцев. А поскольку в столь нежном возрасте дети легко научаются подражать всему, что видят, то, играя и проводя целые дни среди солдат, он усвоил некий воинский дух. Казалось, он подавал знаки склонности к той славе, к коей побуждали его речи и пример отца.
Случалось не раз, что, управляясь с оружием, и особенно с аркебузами, он подвергал свою жизнь явной опасности, от которой его почти чудесным образом избавляло божественное Провидение, хранившее его для лучшего жребия. Однажды, стреляя из маленькой аркебузы, он опалил порохом все лицо. В другой раз, летом, в полуденный час, когда маркиз отдыхал, а многие солдаты спали, он взял из солдатских пороховниц порох и сам (вещь поистине удивительная в таком возрасте!) зарядил небольшое артиллерийское орудие, стоявшее в крепости, и поднес огонь. При отдаче лафет орудия с такой силой отбросило назад, что колеса едва не подмяли его.
Маркиз, разбуженный грохотом и опасаясь солдатского мятежа, тотчас послал узнать, что стряслось. Узнав же в чем дело, он хотел наказать сына, но солдаты, которых позабавила такая смелость в столь нежном возрасте, вступились за него и мольбами испросили ему прощение.
Об этих событиях Алоизий впоследствии рассказывал в Ордене как о знаках божественной благости к нему, избавившей его от множества опасностей. Впрочем, он чувствовал уколы совести из-за того, что взял у солдат тот порох без спросу; хотя и утешал себя мыслью, что если бы попросил, они бы охотно ему дали.
Когда маркиз с войском отбыл в Тунис, он отослал Алоизия обратно в Кастильоне, где мальчик продолжил вести тот же образ жизни, что усвоил в Казале. И поскольку, вращаясь среди солдат, он часто слышал, как они употребляют слова вольные и непристойные (как это по большей части водится у подобного люда), то и сам начал произносить такие, хотя и не знал, что они означают (как он сам поведал отцу Джироламо Пьятти, которому, уже вступив в Орден, по его просьбе открыл всю свою жизнь в миру).
Однажды его услышал воспитатель, синьор Пьер Франческо дель Турко, и выбранил его так сурово, что (как рассказывал мне сам воспитатель) за всю оставшуюся жизнь у Алоизия не сорвалось с языка ни одного слова, не исполненного чистоты и благопристойности. Более того, если он слышал, как другие произносят подобное, он тотчас либо стыдливо опускал глаза в землю, либо отворачивался, показывая, что не внимает этому, а порой и выражал неудовольствие. Из этого можно заключить, что если бы он прежде понимал смысл сказанного, то никогда не употребил бы подобных слов.
Эти слова, сказанные им в детском возрасте и без понимания их значения, суть величайший грех, какой я нахожу в жизни Алоизия. С тех пор, как ему указали, что они дурны и недостойны его звания и благородства, он пришел в такое смущение, что, по его собственным словам, долго не мог решиться открыть их даже исповеднику: столь велик был ребяческий стыд, который он испытывал. И он скорбел об этом всю жизнь, словно совершил тягчайший грех.
Хотя он никогда не совершал проступка более тяжкого, о котором стоило бы скорбеть, он, уже состоя в Ордене, ради самообуздания и смирения то и дело рассказывал об этом некоторым близким братьям, дабы уверить их, что был дурным ребенком. И дóлжно полагать, что Бог по особому Провидению попустил этот малый изъян, дабы посреди множества сверхъестественных даров и добродетелей, коими божественная благость впоследствии обогатила его душу, он обрел повод к смирению, признавая вину даже там, где по младости лет и неведению её, вероятно, не было. И дабы (как писал св. Григорий о св. Бенедикте) ногу, которую, так сказать, уже поставил в мир, он отдернул назад (Св. Григорий Двоеслов. Диалоги, кн. II, гл. 1).
Когда же он достиг семилетнего возраста (в каковое время, по общему мнению Философа и святых учителей, дети обычно начинают пользоваться разумом и становятся способны к добродетели и пороку), он столь решительно устремил сердце к Богу и так посвятил себя Его Божественному Величеству, что называл это временем своего обращения.
Посему, поверяя состояние своей души духовным отцам, кои направляли его, он указывал на свое обращение от мира к Богу в семилетнем возрасте как на одно из величайших благодеяний, полученных из длани Божией.
О том, какой небесной благодатью он был храним с самого пробуждения разума, ясно говорит следующее. Четверо исповедников, принимавших у него исповедь (в том числе генеральную) в разное время и в разных местах, как в миру, так и в Ордене, оставили о том письменные свидетельства, не зная друг о друге. В их числе был и сиятельный кардинал Роберт Беллармин, принявший его последнюю генеральную исповедь незадолго до смерти. Все они подтвердили, что за всю жизнь он ни разу не совершил смертного греха и не утратил благодати, полученной во святом крещении.
Это обстоятельство должно казаться тем более достойным удивления, что в свои самые опасные годы он не жил в монастырских стенах, где благодаря удаленности от соблазнов, благочестивому общению со множеством слуг Божиих и обилию духовной помощи гораздо легче сохранить благодать Божию, нежели в миру. Он же с детства приобщился к придворной жизни и, помимо того что родился и воспитывался в сиятельном доме, так еще и провел годы при дворе великого герцога Тосканы, герцога Мантуи и короля Испании. Ему приходилось постоянно общаться с князьями и вельможами и, по воле случая, беседовать с людьми всякого звания. И тем не менее, среди утех отчего дома и посреди соблазнов и искушений высшего общества он всегда сохранял чистой и незапятнанной белую одежду крещальной невинности.
Посему с полным основанием кардинал Беллармин, рассуждая однажды о выдающихся добродетелях Алоизия (еще при его жизни) в присутствии многих лиц (среди коих был и я) и высказав обоснованное суждение, согласно коему дóлжно верить, что божественное Провидение всегда сохраняет в Церкви воинствующей неких святых, утвержденных в благодати еще при жизни, присовокупил такие слова: «Лично я полагаю, что одним из этих утвержденных в благодати является наш Алоизий Гонзага, ибо я знаю, что происходит в этой душе».
Тот же кардинал в своем прекраснейшем и достоверном свидетельстве добавил и иное, что покажется еще более удивительным всякому, кто разумеет законы духовной жизни и принимает во внимание качество лица, сие утверждающего: а именно, что святой Алоизий с семи лет и до самой смерти всегда вел жизнь совершенную. Сколь же велик сей дар, оставляю судить знатокам.
Кажется, Богу угодно было, чтобы сами бесы засвидетельствовали святость сего отрока и ту славу, что уготована ему в раю. Ибо в то время через Кастильоне проходил один брат-францисканец из обсервантов, почитаемый повсюду за святого. Когда он отдыхал в обители своего ордена, именуемом Санта-Мария (примерно в миле от Кастильоне), туда стекло́сь великое множество народу, дабы увидеть его и ввериться его молитвам. А поскольку шла молва, что он творит чудеса, к нему привели нескольких одержимых нечистыми духами, дабы он изгнал их.
И вот, когда брат находился в церкви, творя отчитку в присутствии множества народа и знатных особ (среди которых был отрок Алоизий с младшим братом), нечистые духи начали неистово кричать и, указывая на Алоизия, возопили: «Видите вон того? Вот кто взойдет на небо и обретет великую славу!» Слова сии многим запомнились и тотчас разнеслись по Кастильоне; и доныне живы очевидцы, которые были там и свидетельствуют о том. И хотя не подобает верить бесам, отцам лжи, все же порою Бог, к вящему их посрамлению, понуждает их изрекать истину. В данном же случае сказанному можно верить, ибо уже в ту пору сего святого отрока за его жизнь и нравы почитали ангелом.
Каждый день он читал дома, один или с кем-то, «Ежедневное упражнение», семь покаянных псалмов и Оффиций Пресвятой Девы, всегда стоя на коленях, и творил иные молитвословия. Если кто-нибудь намеревался подложить ему под колени подушку или что иное, он не соглашался, находя удовольствие в том, чтобы преклонять колени на голой земле; сего правила он держался потом всю жизнь, как будет сказано далее.
В то же время Алоизия постигла четырехдневная лихорадка, которая длилась восемнадцать месяцев и немало мучила его, особенно поначалу, хотя и не всегда приковывала к постели. Он переносил её с величайшим терпением и ни за что не желал опускать ежедневного чтения Оффиция Пресвятой Девы, Степенных псалмов (Пс 120–134), семи покаянных псалмов (Пс 6, 32, 38, 51, 102, 130, 143) и иных своих обычных молитв. Разве что, когда он чувствовал себя более усталым, чем обычно, он звал кого-нибудь из женщин, прислуживавших маркизе, его матери, и просил помощи, но их уговоры оставить молитву были тщетны.
Таковы первые основания, которые заложил святой Алоизий для своего духовного здания в возрасте семи лет; посему не приходится дивиться, что впоследствии он достиг такой высоты совершенства, о какой мы скажем в ходе повествования о его жизни.
ГЛАВА III. О том, как маркиз привез святого Алоизия во Флоренцию, где тот принес обет девства и достиг великого преуспеяния в духовной жизни
После похода в Тунис маркиз дон Ферранте более двух лет пребывал при испанском дворе, прежде чем вернуться в Италию. Возвратившись же в свои владения, он увидел, что Алоизий, его первенец, уже не столь склонен к военному делу, как в пору расставания, а всецело предан молитве и исполнен благонравия. И как дивился он, видя в сыне такую рассудительность и зрелость, так и радовался в мыслях своих, полагая, что тот будет весьма способен к управлению государством. Однако отрок уже тогда, будучи восьми лет от роду, имел намерения совсем иные и питал в душе помыслы о высшем совершенстве (ср. Мф 19:21). В один из дней он решился поведать о них своей матери, маркизе.
Сама она не раз говорила, что, поскольку Бог даровал ей многих сыновей, она была бы счастлива видеть одного из них в иноческом чине. И вот, оставшись с нею наедине, Алоизий сказал: «Госпожа матушка, вы говорили, что желали бы иметь сына-монаха; верю, что Бог окажет вам сию милость». В другой день, вновь придя в её покои, он повторил те же слова и добавил: «И верю, что им буду я». Маркиза сделала вид, будто не желает его слушать, поскольку он был первенцем; прервав его речь, она отослала его от себя, однако же слова эти приметила и начала им верить, видя, сколь горячо он предан благочестию. Впрочем, истинно и то (как сам он свидетельствовал впоследствии, подвизаясь в Ордене), что в ту пору он еще не принял твердого решения, но продолжал жить в молитве, как и прежде.
Между тем по Италии разнеслись грозные слухи о чуме. Посему маркиз, пребывая в тревоге, пожелал удалиться в Монферрат и увез с собою всё семейство. Там его настиг жестокий приступ подагры, причинявший ему нестерпимые мучения. По совету врачей он решил отправиться на воды в Лукку и по сему случаю вознамерился взять с собою второго сына, Родольфо, ради излечения от некоего недуга, а также и Алоизия. Он намеревался на обратном пути посетить Флоренцию и оставить их при дворе светлейшего дона Франческо Медичи, великого герцога Тосканы, отчасти дабы поддержать давнюю дружбу, что связала его с сим государем еще при испанском дворе, отчасти же в расчете на то, что сыновья там легче усвоят тосканское наречие.
Итак, в начале лета 1577 года они отправились в путь, к великой скорби маркизы, которой тяжко было отпускать от себя сыновей в столь нежном возрасте. По окончании лечения водами маркиз направился во Флоренцию; однако, приблизившись к городу и узнав, что у застав выставлена усиленная стража из-за угрозы чумы, он остановился на вилле своего знакомца Якопо дель Турко, близ Фьезоле.
Тем временем он известил Его Высочество, что прибыл навестить его. Тотчас получив ответ, маркиз въехал в город и был принят великим герцогом во дворце со многими знаками расположения. Когда же маркиз представил ему своих сыновей, Его Высочество столь обрадовался его предложению, что непременно желал оставить их в своем дворце. Но маркиз, желая, дабы они помимо придворной службы прилежали и к учению, просил дозволения поселить их вне двора. Великий герцог согласился на это и вскоре отвел им дом на улице Ангелов (Via degli Angeli).
Перед отъездом маркиз оставил при них в качестве воспитателя и управляющего домом синьора Пьерфранческо дель Турко (ныне мажордома синьора дона Джованни де Медичи), в чьей верности и благоразумии он в течение многих лет убедился и в Италии, и в Испании на личной службе. Камердинером он назначил им синьора Клементе Гизони (ныне мажордома нынешнего синьора маркиза Кастильоне), а учителем латыни и светского обхождения поставил добродетельного священника по имени дон Джулио Брешиани из Кремоны, назначив им и иную прислугу, подобающую их званию.
Алоизию исполнилось полных девять лет, когда отец оставил его во Флоренции. Он пробыл там два года с лишним, в течение которых с усердием изучал латинский и тосканский языки, а по праздничным дням являлся ко двору. Поначалу, ради послушания воспитателю, он иногда играл в некоторые пристойные игры, хотя сам не находил в том никакого удовольствия. Более того, светлейшая донна Элеонора Медичи, герцогиня Мантуи, рассказывает, что когда светлейшая донна Мария, её сестра (ныне королева Франции), и она сама, будучи еще девочками, звали синьора Алоизия поиграть с ними в саду или во дворце, он отвечал, что не имеет охоты к играм, но с большей радостью устраивал бы алтарики и предавался бы подобным благочестивым занятиям.
С самого начала пребывания во Флоренции Алоизий достиг великого преуспеяния в духовной жизни; посему он имел обыкновение прославлять Флоренцию как матерь своего благочестия. В особенности же он проникся таким благоговением перед Пресвятой Девою, Владычице нашей, что всякий раз, когда говорил о Ней или размышлял о Её святейших тайнах, казалось, весь таял от духовного умиления. Этому немало способствовало почитание, коим во Флоренции окружен святейший образ Аннунциаты, а также книжица о Таинствах Розария, написанная отцом Гаспаром Лоарте из Общества Иисусова.
Однажды, читая эту книгу, он почувствовал, как сердце его воспламенилось желанием сотворить нечто угодное Мадонне. И пришла ему мысль, что всего приятнее и любезнее Ей будет, если он, дабы по мере сил подражать Её чистоте, принесет Ей в дар и посвятит по обету свое девство. И вот в один из дней, молясь перед сим образом Пресвятой Аннунциаты, он в честь Пречистой Девы дал Богу обет вечного девства.
Сей обет он хранил всю свою жизнь с такой непорочностью и совершенством, что сие ясно являет, сколь угоден был Богу этот дар и с какой любовью приняла его под Свой покров Пресвятая Дева. Ибо его исповедники (в частности, сиятельный кардинал Беллармин в свидетельстве под присягой, а более пространно — отец Джироламо Пьятти в своем латинском сочинении) утверждают, что святой Алоизий во все время жизни своей не испытал ни малейшего плотского движения и не принял ни единого нечистого помысла или образа, противного его обету.
Сие настолько превосходит всякую человеческую силу и старание, что в этом ясно виден особый дар Божий, ниспосланный по заступничеству Его Пресвятой Матери. И сколь высоко дóлжно ценить эту милость, поймет всякий, кто прочтет, что св. Павел (говорил ли он от своего лица или от лица другого) трижды молил Бога избавить его от жала в плоть (ср. 2 Кор 12:7–8). И св. Иероним, дабы одолеть это чувство в пустыне, долго бичевал камнями свою нагую грудь. И св. Бенедикт нагим бросался в тернии (ср. Св. Григорий Двоеслов. Диалоги, кн. II, гл. 2). И св. Франциск зимой нагим погружался в снег. И св. Бернард заходил по горло в пруды с ледяной водой и оставался там, пока не чувствовал, что этот мучительный жар угас.
И весьма немногие святые по особой небесной благодати достигали совершенного и полного бесстрастия плоти. Если же кто и достигал его, то стяжал сей дар у Бога многими молитвами и слезами. Так, св. Григорий рассказывает в «Диалогах» об авве Эквиции (кн. I, гл. 4), который, чувствуя в юности мучения от подобных искушений, долгими и непрестанными молитвами испросил, чтобы Бог послал к нему ангела; и тот сделал его столь свободным от всякого искушения и плотского движения, словно он уже вышел из тела. Кассиан же повествует об авве Серене (Собеседования, VII, гл. 1, 2), что тот, достигнув многими постами, молитвами и слезами сначала чистоты сердца и ума, затем, ценой таких же трудов, несомых денно и нощно, получил от Бога через ангела столь совершенный дар телесного целомудрия, что ни бодрствуя, ни во сне, ни в сновидениях никогда не имел никакого движения в теле своем. А ближе к нашим временам Ангельский Доктор св. Фома, препоясанный руками ангелов, получил этот поистине ангельский дар после того, как горящей головней изгнал прочь блудницу.
Посему, поскольку сию святую нечувствительность плоти и чистоту ума в святом Алоизии нельзя приписать природной холодности или бесчувствию (ибо он отличался нравом живым и сангвиническим, был весьма сметлив и бодр духом, как известно тем, кто был с ним знаком и общался), надлежит признать, что она была плодом необычайной благодати Божией и особой милости Пресвятой Девы, к Которой он всегда питал великое почтение и благоговение, соединенные с сыновней любовью и доверием.
Истинно и то, что он содействовал сохранению сего дара великим попечением, которое имел о своих чувствах. Ибо, хотя он и не испытывал в этом отношении никакого беспокойства, тем не менее, по великой любви к добродетели девства и чистоты, он с того самого времени стал на стражу. С непрестанным и необычайным усердием он постоянно оберегал себя и свои чувства, в особенности же глаза, кои держал в узде, дабы они никогда не обращались на предметы, могущие причинить ему какой-либо вред; и это одна из причин, по которым он ходил по улицам, опустив взор.
Но более всего в течение всей жизни и во всех местах, где он жил, он питал отвращение к разговорам и общению с женщинами, присутствия коих избегал столь ревностно, что всякому видевшему это казалось, будто он имеет к ним природное отвращение. Случалось, пока он жил в Кастильоне, что госпожа маркиза, мать его, посылала к нему в комнату с поручением одну из служивших ей дам; он же выходил к дверям, не позволяя ей войти, и тотчас, потупив взор в землю и не поднимая глаз, давал ответ и отсылал её прочь.
Более того, даже с госпожой маркизой, матерью своей, он не любил беседовать наедине. Посему, если случалось, что во время его разговора с нею в зале или в комнате другие присутствующие удалялись, он также искал повода уйти; если же не мог этого сделать, то лицо его тотчас покрывалось целомудренным румянцем — столь осторожен он был и осмотрителен.
Однажды некий доктор, приметивший это, спросил его, по какой причине он так избегает женщин, даже госпожу свою матушку. Алоизий же, дабы не открывать своей добродетели, представил дело так, словно сие происходило скорее от природного отвращения, нежели от добродетели.
Был у него с отцом, синьором маркизом, и такой уговор: пусть отец поручает ему любые дела, и он (как того требует долг) будет повиноваться беспрекословно, но только не там, где требуется общение с женщинами. Маркиз, видя его крайнюю непреклонность в этом, соблюдал договоренность, дабы не огорчать сына. Сам же Алоизий рассказывал, что никогда не видел в лицо даже некоторых знатных дам, своих близких родственниц. А поскольку этот его обычай был уже известен всем, домашние в шутку прозвали его «женоненавистником».
Во Флоренции он, кроме того, начал приступать к исповеди чаще, нежели делал это в Кастильоне. Воспитатель определил ему в духовники одного отца из Общества Иисусова, который в ту пору был ректором городской Коллегии.
Перед первой исповедью Алоизий с великим тщанием и точностью совершил приготовление дома, а затем предстал перед духовником с таким благоговением и почтением, с таким смущением и стыдом за себя, словно был величайшим грешником в мире. Едва пав к ногам священника, он лишился чувств, из-за чего воспитателю пришлось приводить его в себя и вести домой.
Впоследствии, вновь придя к сему отцу, он пожелал совершить полный пересмотр всех своих грехов. Об этом мы не раз слышали от него в Ордене: он рассказывал, что совершенная им во Флоренции генеральная исповедь за всю жизнь принесла великое утешение его душе.
После того случая он еще глубже ушел в себя и положил начало более строгой духовной жизни; он с величайшим тщанием исследовал каждое свое действие, стремясь отыскать корень своих недостатков, дабы исправить их.
Прежде всего он заметил, что, обладая сангвиническим темпераментом, он порой легко поддавался порывам раздражения и гнева. И хотя гнев сей не был столь велик, чтобы обнаруживать себя вовне, он все же причинял ему некоторое беспокойство и смущение. Дабы побороть его, он стал размышлять, сколь безобразен порок гнева. Он говорил, что ясно усматривает это, когда, вернувшись в состояние покоя, осознает, что в мгновения гнева человек не вполне владеет собой.
Вдохновленный этим рассуждением, он решил впредь противостоять этому пороку и вовсе искоренить его из своей души. С помощью божественной благодати и собственным усердием он вскоре одержал над ним полную победу, так что казалось, будто в нем не осталось и следа гневной страсти.
Кроме того, заметив, что в беседах у него порой срывались слова, задевающие доброе имя ближних (хотя, по его собственному признанию, это едва ли доходило даже до простительного греха), он почувствовал недовольство собой. Желая впредь избежать необходимости каяться в подобном, он удалился от общения и разговоров не только с посторонними, но и с домашними. Большую часть времени он пребывал в уединении, дабы не произнести и не услышать ничего, что могло бы запятнать чистоту его совести. И хотя некоторые почитали его за это чрезмерно строгим и угрюмым, он не придавал этим суждениям никакого значения.
С того времени и до конца своих дней он более не играл ни в какие игры. Более того, он стал столь послушен старшим, что, по свидетельству воспитателя, ни в чем, даже в самой малости, не преступил их воли. Напротив, если видел, что младший брат Родольфо выказывает недовольство из-за выговоров воспитателя или учителя, то с любовью наставлял его и призывал к послушанию.
Слугам своим он отдавал распоряжения с таким почтением и кротостью, что те сами приходили в смущение; мне рассказывали, что он никогда не выказывал властности, но обычно просил так: «Не могли бы вы сделать то-то, если вам удобно?» или «Если вам не в тягость, я просил бы об этой милости: сделайте, пожалуйста, вот это». Он говорил это с такой приятностью и состраданием к трудам слуг, что совершенно покорил их сердца.
Он был столь стыдлив, что по утрам, пока камердинер помогал ему одеваться, лицо его всякий раз заливалось румянцем; он неизменно сидел, потупив взор, и едва показывал из-под одеяла кончик ступни, когда наступал черед надевать обувь: столь претило обнаруживать свою наготу. Ежедневно он слушал мессу, а по праздникам — и вечерню.
В ту пору он еще не имел понятия о мысленной молитве, но прилежал к молитве словесной: каждое утро и каждый вечер он читал «Ежедневное упражнение» и другие помянутые выше молитвы, неизменно на коленях и с великим вниманием. И хотя в то время он еще не имел четкого намерения оставить мир, однако принял твердое решение: оставаясь в миру, вести жизнь как можно более благочестивую. Вот к какой зрелости нравов пришел святой Алоизий в столь нежном возрасте, а ведь такого совершенства многие едва достигают лишь после многих лет иночества.
ГЛАВА IV. О том, как святой Алоизий был отозван в Мантую, где принял решение вступить на духовное поприще
Святой Алоизий пробыл во Флоренции более двух лет. Когда же светлейший дон Гульельмо, герцог Мантуи, назначил маркиза, его отца, губернатором Монферрата, тот пожелал, чтобы Алоизий вместе с братом Родольфо переехал на жительство в Мантую. Переезд совершился с благосклонного согласия Его Высочества герцога Тосканского в ноябре 1579 года; Алоизию в ту пору было одиннадцать лет и восемь месяцев.
Неуклонно следуя в Мантуе тем духовным упражнениям и тому образу жизни, начало которым он положил во Флоренции, он принял еще одно решение, не менее важное, чем прежние: уступить своему младшему брату Родольфо право на владение маркизатом Кастильоне, на которое он, как первенец, уже формально получил инвеституру от Императора. Принять это решение ему немало помог недуг, постигший его в то время, притом, что он и прежде, как уже говорилось, твердо решил не вступать в брак.
Болезнь его заключалась в затрудненном мочеиспускании. Опасаясь, что со временем недуг усилится, он, по совету врачей, постановил соблюдать строгую диету, дабы тем самым изнурить и иссушить дурные соки, кои почитались причиной сего недуга. Он предался постническому подвигу с такой суровостью, что оставалось лишь дивиться, как он не умер; ибо если случалось ему съесть за трапезой целое яйцо (что бывало весьма редко), он почитал это за пышный пир.
Такой строгий пост он держал не только ту зиму в Мантуе, но и, наперекор мнению врачей и всех домашних, всё последующее лето в Кастильоне. Делал же он это уже не ради здоровья, как полагали другие, но ради благочестия, в чем впоследствии, уже в Ордене, признавался отцу Джироламо Пьятти. Ибо если вначале он обратился к столь суровому воздержанию ради телесного исцеления, то мало-помалу привязался к этому подвигу и начал находить в нем духовную радость.
И если сей подвиг послужил ему к исцелению от прежнего недуга, от которого он более не страдал до конца своих дней, то во всём остальном он весьма повредил его здоровью. Из-за чрезвычайно скудного питания желудок его ослабел настолько, что впоследствии, даже имея на то желание, Алоизий не мог принимать пищу, а если и заставлял себя, то организм её не удерживал. Посему, если прежде он был крепким и цветущим мальчуганом, то отныне и навсегда остался изможденным и сухощавым. Природная крепость, коей он обладал благодаря доброму сложению, покинула его, и на смену ей пришло столь глубокое и продолжительное изнеможение, что всё его телесное естество было расстроено.
Однако из этого он извлек великую пользу для души, ибо недуг служил ему благовидным предлогом, дабы избегать многих развлечений, в коих он был бы принужден участвовать, будь он здоров. Посему он редко покидал дом, а если и выходил, то чаще всего ради того, чтобы посетить какой-нибудь храм или обитель и побеседовать с иноками о делах духовных. Также он навещал своего дядю, синьора Просперо Гонзага, и, едва переступив порог его дома, тотчас отправлялся в домашнюю часовню помолиться. Выходя же оттуда, он вступал с синьором Просперо и домочадцами в беседы о Боге с таким воодушевлением и глубиной, что повергал слушателей в изумление; посему уже тогда все почитали его за святого и взирали на него с восхищением.
Остальное время он проводил дома, уединенно и замкнуто: читал то «Жития святых», написанные Сурием1 (чтение это доставляло ему великое удовольствие), то Оффиций и предавался иным духовным упражнениям.
Он настолько умножил эти занятия, что, всё более тяготясь всякого рода светскими беседами и всё сильнее прилепляясь к уединенной жизни, наконец твердо решился уступить права на маркизат Родольфо и вступить в духовное сословие. Сделал он это не ради стяжания церковных почестей (ибо, сколько бы их ему ни предлагали впоследствии разные лица при различных обстоятельствах, он всегда решительно их отвергал), но единственно ради того, чтобы в этом звании, обретя мир и свободу, всецело посвятить себя служению Божию.
Утвердившись в сем намерении, он начал побуждать маркиза, своего отца, освободить его от придворных обязанностей, дабы беспрепятственно предаться наукам, не открывая, однако, ему своего решения стать духовным лицом.
_______
1 Речь идет о знаменитом труде «De probatis Sanctorum historiis» («О достоверных историях святых»), составленном немецким монахом-картезианцем Лаврентием Сурием (Laurentius Surius, 1522–1578). Первое издание вышло в Кёльне в 1570–1575 годах в шести томах. Это был мощный ответ католического мира на критику протестантов, которые отвергали почитание святых и называли жития «бабьими сказками». Сурий поставил цель собрать достоверные и проверенные свидетельства, чтобы защитить традицию Церкви. Для людей того времени, таких как юный Алоизий, это не было просто историческое чтение. Это был учебник святости. Сурий писал живо и назидательно, представляя святых как живые иконы и образцы для подражания. В конце XVI века это было самое авторитетное и полное собрание житий (предшественник знаменитых Acta sanctorum болландистов). То, что семилетний мальчик читал (или ему читали) именно Сурия, говорит о высокой духовной культуре в его окружении и о том, что он воспитывался на «твердой пище» католической традиции.
ГЛАВА V. О том, как святой Алоизий вернулся в Кастильоне, где получил от Бога дар молитвы и начал часто приступать к Святым Тайнам
По прошествии зимы, следуя обычаю князей дома Гонзага ежегодно покидать Мантую на время летнего зноя, маркиз распорядился, чтобы Алоизий с младшим братом отправились в Кастильоне. Он надеялся, что родной воздух, весьма здравый сам по себе, послужит к исцелению первенца лучше, нежели воздух Мантуи.
И без сомнения, прелесть тех мест, расположенных на солнечном холме с прекраснейшим видом, могла бы совершенно восстановить его силы, если бы Алоизий согласился хоть немного смягчить строгость подвига, начатого в Мантуе, тем более что госпожа маркиза, его матушка, окружала своего первенца неусыпной заботой. Однако он, пекшись о здравии души более, нежели о здравии тела, ни в чем не ослабил своих духовных упражнений, но, напротив, умножил их. По-прежнему храня строжайшее воздержание, он почти всё время проводил в уединении, избегая всякого общения, дабы беспрепятственно предаваться молитве.
И так как с каждым днем он всё более отрешался от мира, дабы соединиться с Богом, то Господь, милостиво воздающий тем, кто верно Ему служит, не преминул явить, сколь угоден Ему сей благочестивый порыв двенадцатилетнего отрока. До сего времени Алоизий, не имевший наставника, был неопытен в умной молитве и созерцании, и потому Сам Бог изволил стать его Учителем. Встретив в сей душе чистоту и благорасположение, Господь открыл ей глубины божественных тайн и ввел её в Свои сокровенные драгоценные чертоги. Просветив разум Алоизия сверхъестественным небесным светом, Он научил его размышлять о величии и чудесах Божиих и созерцать их столь возвышенно, как не смогло бы научить никакое человеческое усердие.
Алоизий, увидев, что пред ним милосердно отверзлась сия дверь и открылось пространное поприще для утоления жажды духовной, стал проводить почти целые дни в размышлениях: то о святейших тайнах нашего искупления, то о величии божественных совершенств. Он находил в этом такое глубокое утешение и сладость, что почти непрестанно проливал обильные слезы, коими насквозь промокала его одежда, да и пол в комнате увлажнялся. По этой причине он большую часть дня оставался взаперти у себя, опасаясь, что если выйдет, то либо утратит сей тонкий молитвенный дух, либо другие, заметив его слезы, помешают непрерывной молитве.
Однако слуги, приставленные к его покоям, примечали это и нередко подсматривали в дверные щели, взирая на него с изумлением. Они видели, как он по многу часов кряду стоял в низком поклоне перед Распятием, то раскинув руки крестом, то сложив их на груди; глаза его были неподвижно устремлены на образ Христа, и плакал он так горько, что снаружи были слышны его вздохи и рыдания. Затем он внезапно затихал и замирал, словно восхищенный в тихом и недвижном исступлении духа, не шевелясь и не мигая, подобный изваянию. В эти мгновения он был настолько отрешен от чувств, что если воспитатель или слуги входили в комнату и шумели, он ничего не слышал и не замечал. Когда же вести об этом стали распространяться, другие люди, не принадлежавшие к числу домашних, тоже просили дозволения взглянуть на него сквозь те же щели и отходили потрясенные увиденным.
Близкие не раз слышали, как, поднимаясь по лестнице, он на каждой ступени произносил Ave Maria. В доме ли, на улице, в карете или пешком — он всегда пребывал в молитве, размышляя о какой-либо небесной тайне. И в этом упражнении святой Алоизий не имел иного учителя, кроме помазания Духа Святого.
И хотя он уже умел размышлять, однако не знал еще, какого порядка держаться и какой предмет избрать. Но однажды ему в руки случайно попала книжица о. Петра Канизия1 из Общества Иисусова, в которой содержались некоторые пункты для размышления, расположенные по порядку.
Эта книжица не только укрепила его в радении о молитве, но и научила, какого способа в ней держаться и сколько времени ей уделять. И хотя тогда у него еще не было для сего определенного часа, он посвящал молитве то больше, то меньше времени, смотря по тому, как позволяли обстоятельства и куда влекло его духовное рвение; однако он неизменно обретал в ней великий свет для разума, а сердце его полнилось горячими порывами и сладостью.
Эта книжица, а также «Письма из Индий» (как он сам рассказывал впоследствии), внушили ему немалую любовь к Обществу Иисусову. Книга — потому что ему весьма понравился метод и тем более более дух, в котором она была написана, ибо он, как ему казалось, весьма сообразовался его складу души. Письма же — потому что из них он узнавал о трудах, которые Бог совершал в тех краях через отцов Общества ради обращения язычников. И он сам воспламенялся желанием посвятить свою жизнь подобным трудам ради спасения душ, которые столь дорого стоили Богу (ср. 1 Кор 6:20; 1 Пет 1:18–19).
Посему, насколько мог, он уже в том отроческом возрасте старался содействовать спасению ближних. Всякий праздничный день он ходил в катехизаторские школы и с ревностью наставлял других детей в истинах веры и добрых нравах. Делал он это с такой скромностью и смирением, с любовью снисходя ко всем младшим, и в особенности к детям из бедных семейств, что каждый, кто его видел, чувствовал благоговение перед Божиим Величеством.
Кроме того, если он видел, что среди дворни назревает раздор, он старался примирить слуг. Если слышал, как кто-нибудь произносит хулу или непристойное слово, делал выговор. Если узнавал, что в вотчинных землях есть люди дурного поведения, он благосклонно увещевал их и старался, чтобы они исправились, ибо не мог снести, чтобы оскорбляли Бога.
Беседы его неизменно были посвящены предметам божественным, и вел он их с такой мудростью, что, когда он сопровождал маркизу, свою матушку, в Тортону для визита к герцогине Лотарингской (проезжавшей там с дочерью, герцогиней Брауншвейгской), придворные сей государыни приходили в изумление. Внимая ему, они говорили: не видя говорившего, всякий счел бы его за мудрого старца, а не за отрока — столь верно и возвышенно рассуждал он о Боге.
Между тем шел 1580 год. Святой кардинал Карл Борромео, архиепископ Милана, назначенный Его Святейшеством Папой Григорием XIII (блаженной памяти) апостольским визитатором епархий сей провинции, совершал в ту пору визитацию диоцеза Брешии. В июле он прибыл в Кастильоне всего лишь с семью спутниками, ибо не желал водить за собой большую свиту, дабы не обременять расходами духовенство, которое посещал.
Помимо многих иных апостольских трудов в Кастильоне, он пожелал также 22 июля, в день памяти св. Марии Магдалины, проповедовать народу на архиерейской литургии. Святой произнес весьма плодотворную проповедь в церкви свв. Назария и Цельсия, главной в том краю, но сколько бы ни просили его от имени местных князей остановиться в Замке (Rocca), где они жили, он так и не согласился, предпочтя остановиться в доме архипресвитера, рядом с церковью.
Там его посетил святой Алоизий, которому в то время было двенадцать лет и четыре месяца. Кардинал испытал великую радость, видя сего ангела во плоти, столь щедро одаренного Богом, и долго беседовал с ним наедине в своей комнате о предметах божественных, из-за чего все ожидавшие снаружи были изумлены.
Добрый кардинал утешался, видя, что сей нежный росток, взросший посреди терний мирских дворов без попечения земного садовника, одной лишь небесной силой стал весьма крепок и прекрасен, достигнув изрядной высоты христианского совершенства.
Святой же отрок радовался, обретя наставника, коему мог с полным доверием открыть сердце и у которого мог искать разрешения сомнений, возникавших в духовной жизни. Зная, что кардинала повсеместно почитают как святого, он внимал его словам и наставлениям о том, как следовать далее по начатому пути, с таким благоговением, словно они исходили от божественного прорицателя.
Святой Карл осведомился, приступал ли Алоизий уже к Святому Причастию. Узнав, что еще нет, кардинал, прозревший чистоту его жизни и зрелость суждений, а также уразумевший, сколь великим светом в делах небесных одарил его Бог, не только побудил его начать причащаться, но и изволил сам преподать ему Святые Дары в первый раз. Затем он увещевал отрока прибегать к Таинству почаще, дав краткое наставление о том, как надлежит готовиться и приступать к сему Источнику благодати.
Кроме того, он советовал ему прилежно читать «Римский Катехизис», изданный по распоряжению святой памяти Папы Пия V во исполнение декрета Тридентского собора. Святой кардинал столь высоко ценил эту книгу за изящество латинского слога, что полагал, будто её следует изучать в школах вместо Цицерона и иных светских авторов, дабы вместе с латынью в юношах вселялось и благочестие. Он даже ввел было этот обычай в своей семинарии в Милане, но впоследствии, убедившись на опыте, что это не приносит желаемого плода, переменил решение и велел вернуться к прежним авторам. Наконец, он отпустил Алоизия, преподав ему множество благословений и явив знаки особого расположения.
Блаженный отрок свято хранил в памяти наставления святого кардинала и с тех пор с великим духовным радением прилежал к чтению Катехизиса. Книга сия была дорога ему не только здравым учением, но и тем, что была преподана самим святым мужем, к коему Алоизий питал глубочайшее благоговение. Ссылаясь на высокий авторитет кардинала, он и другим советовал обращаться к этому труду.
Вскоре он начал приступать к Святым Тайнам. Невозможно описать, с каким тщанием он готовился к достойному принятию сего Божественного Таинства. Прежде всего он со всей строгостью испытывал совесть, опасаясь, как бы не осталось в душе ничего, что могло бы оскорбить взор Божественного Гостя, Коего он готовился принять под свой кров (ср. Мф 8:8).
Затем он шел на исповедь, которую совершал с таким смирением, сокрушением и слезами, что сам духовник исполнялся благоговения и поучался от него. Грехи Алоизия заключались не столько в содеянном зле, сколько в упущениях; ему всегда казалось, что дела его бесконечно далеки от того света, коим Господь просвещал его разум, призывая к высшему совершенству.
В дни, предшествовавшие причастию, все его думы и речи были заняты лишь Пресвятым Таинством; о Нем он читал и к Нему устремлял все размышления. Молитва его была столь ревностной, что домашние говаривали, будто он предпочитает беседовать со стенами — так часто заставали его коленопреклоненным то в одном, то в другом покое дома.
Лишь единому Богу, смотрящему на сердце (ср. 1 Цар 16:7), ведомо, сколь пламенны были порывы любви и сокровенные движение благочестия, коими полнилась душа Алоизия во время Святой Трапезы — как в первый раз, так и во все последующие; мне же не удалось найти никого, кто мог бы доподлинно об этом поведать. В материалах процесса канонизации я нашел лишь краткое упоминание о том, что при совершении Таинства дух его пребывал в состоянии высочайшего бодрствования, а сам он исполнялся несказанного внутреннего утешения. Внешнее же его благоговение было столь глубоко, что, приняв Святые Тайны, он еще долго оставался в храме на коленях перед лицом всего народа. С тех пор он стал приступать к Святому Причастию весьма часто.
Госпожа маркиза, его матушка, добавляет к этому еще одно примечательное свидетельство, подтвержденное впоследствии и другими очевидцами. С того времени Алоизий проникся столь нежной любовью к Пресвятому Таинству Алтаря, что каждое утро за мессой, едва лишь священник совершал пресуществление святой гостии, он начинал так горько плакать, что слезы его ручьями стекали на пол. Сей дар слез не оставлял его до конца дней, и еще обильнее проливал он их в праздники, когда сам сподоблялся причащаться Святых Тайн.
_______
1 Св. Петр Канизий (1521–1597, пам. 31 дек.) — священник из Общества Иисусова, выдающийся богослов, прозванный «вторым апостолом Германии» за труды по защите и укреплению католической веры в эпоху Реформации. Впоследствии провозглашен Учителем Церкви.
ГЛАВА VI. О том, как Алоизий отправился в Монферрато, как в пути он подвергся смертельной опасности и как принял решение вступить в Орден
В то время как маркиз дон Ферранте находился в Казале-Монферрато, месте обычного пребывания губернаторов, ему написали из Кастильоне, что Алоизий, хотя и излечился (как полагали) от своего первого недуга, однако из-за чрезмерного воздержания настолько ослабел и до такой степени расстроил желудок, что едва мог принимать и удерживать пищу, не говоря уже о том, чтобы её переваривать. Состояние его не улучшалось, ибо сам он нисколько не заботился о своем телесном здравии.
Маркиз, коего сильно заботили жизнь и здоровье первенца, надеялся, что если тот будет при нем, ему легче будет излечить сына или хотя бы не дать болезни зайти слишком далеко. Посему он распорядился, чтобы Алоизий вместе с госпожой маркизой и Родольфо приехали к нему. И вот, в конце лета того же 1580 года они покинули Кастильоне и направились в Монферрато.
В этом путешествии Алоизий подвергся настоящей смертельной опасности. Случилось это при переправе вброд через рукав реки Тичино, через который лежал их путь: в те дни из-за дождей река сильно разлилась. Карета, в которой Алоизий ехал вместе с Родольфо и воспитателем, посреди воды разломилась надвое. Передняя часть, где находился Родольфо, осталась прицепленной к лошадям, и те не без труда и опасности вывезли её на тот берег, куда уже переправились другие кареты. Задняя же часть, в которой сидел Алоизий с воспитателем, была подхвачена неистовством вод и увлечена течением на значительное расстояние, что грозило обоим неминуемой гибелью. Несомненно, если бы она перевернулась или пошла ко дну, Алоизий бы утонул.
Однако Божественное провидение, с особенным попечением хранившее сего святого отрока, пожелало, чтобы этот обломок кареты наткнулся на толстый древесный ствол, принесенный рекой на середину течения. Там их удерживало до тех пор, пока те, кто уже перебрался на другой берег, не позвали местного жителя, знатока тамошних мест и реки. Тот верхом на коне вступил в воду и, подхватив Алоизия, посадил его на круп и доставил в целости на берег, а затем вернулся за воспитателем.
Сразу после этого все отправились в церковь, находившуюся неподалеку, дабы молитвенно возблагодарить Бога, избавившего их от столь великой беды. Между тем разнесся слух, будто они утонули. Госпожа маркиза, ехавшая в первой карете впереди, услышав сию весть, в великой тревоге и скорби поворотила назад. Молва долетела даже до Казале, достигнув слуха маркиза, который немедленно отправил нарочного, дабы выведать правду, и не знал покоя, пока не удостоверился в их спасении. Впрочем, вскоре его горесть сменилась радостью при виде прибывших супруги и сыновей.
Св. Алоизий пробыл в Казале-Монферрато более полугода. Помимо прилежных занятий латынью, в коей он к тому времени уже весьма преуспел, он достиг еще большего преуспеяния в духе. В сем ему немало способствовало благочестивое общение с отцами св. Павла Обезглавленного (коих в народе именуют барнабитами — по названию их первой церкви св. Варнавы в Милане, где и зародился сей Орден). Часто беседуя с ними и прибегая в их храме к таинствам исповеди и Святого Причастия, он в короткое время сподобился великого просвещения для дальнейшего следования путем Божиим.
Добродетельные труды Алоизия предуготовляли его сердце к принятию новых небесных даров; Господь же, озаряя его душу божественным светом и святыми внушениями, возносил отрока к желанию высшего совершенства, всё более отрешая его от привязанностей земных.
Маркиз поначалу всячески пытался отвлечь сына светскими забавами и развлечениями, но Алоизий оставался непоколебим в своих духовных упражнениях. Единственной отрадой для него стали частые паломничества к близлежащей и глубоко чтимой святыне — храму Мадонны ди Креа1. Также он охотно уединялся в обителях отцов капуцинов или барнабитов; чувствуя в беседах с иноками живое созвучие своему духу, он, казалось, не в силах был с ними расстаться.
Его глубоко трогало неизменное сердечное веселие иноков, их совершенное небрежение к земным благам и строгое благочиние молитв и псалмопения. Сердце Алоизия пленял безмолвный покой этих обителей и то святое бесстрастие, в коем монахи не более пеклись о жизни, нежели о смерти.
Пример иноков не давал Алоизию покоя, и в нем всё сильнее разгоралось желание избрать для себя ту же долю. Однажды, придя в обитель отцов барнабитов и погрузившись в размышления о блаженстве монашеского чина, он представил, как люди, отрекшиеся от мира и сложившие с себя всякое попечение о временном ради беспрепятственного служения Богу, тем самым вверяют себя Его отеческому попечению. Тогда он стал рассуждать в сердце своем, о чем он сам впоследствии не раз вспоминал в Риме:
«Взгляни, Алоизий, — говорил он себе, — сколь великое благо сокрыто в иноческой жизни! Эти отцы свободны от мирских тенет и удалены от всякого повода ко греху. Время, которое люди века сего растрачивают впустую в погоне за призрачными благами и суетными удовольствиями, иноки всецело и с великой пользой обращают на стяжание истинных сокровищ небесных. Душа их спокойна, ибо они знают: их святые труды не канут в вечности. Истинно монахи — это те, кто живет по разуму, не позволяя чувствам и страстям тиранить себя.
Они не ищут почестей и не дорожат тленным богатством; им неведом дух соперничества и зависть к чужому достоянию. Они довольствуются лишь служением Богу, ибо служить Ему — это поистине царствовать. Стоит ли дивиться их неизменной радости? Они не страшатся ни смерти, ни суда, ни ада, ибо совесть их чиста, и день за днем они лишь преумножают небесную мзду, пребывая в общении с Богом или в трудах ради Него. Свидетельство доброй совести (ср. 2 Кор 1:12) хранит их во внутреннем мире, и безмятежность эта отражается даже на их лицах. Кого не утешит столь твердая надежда на небеское блаженство и память о том, Кому они служат и при чьем Дворе предстоят?
А что же делаешь ты? О чем помышляешь? Что мешает тебе избрать ту же стезю? Вспомни о великих обетованиях Господних. Подумай, сколь легко здесь будет предаваться молитве, не зная помех.
Даже если ты, согласно своему решению, уступишь права на маркизат Родольфо, но пожелаешь остаться при нем мирянином, ты неизбежно станешь свидетелем многого, что тебе не по нраву. Станешь молчать — совесть будет терзать тебя упреками; решишься говорить — лишь вызовешь досаду, или же слова твои останутся втуне. Но даже если ты примешь сан и станешь священником, ты не достигнешь своей цели. Напротив, возложив на себя обязательство жить праведнее мирян, ты останешься среди тех же мирских соблазнов, а в чем-то подвергнешься даже большим искушениям, нежели люди семейные. Тебе не избежать законов света: живя в миру, ты будешь вынужден считаться с людской молвой, угождая то одному, то другому господину. Если ты перестанешь общаться с дамами из числа своих знатных родственниц, тебя сочтут странным; если же продолжишь беседы с ними — нарушишь свое первое решение (т. е. обет чистоты). Если ты согласишься на высшие церковные должности, то погрузишься в мирские дела еще глубже, чем сейчас; если же отвергнешь их, твои же близкие назовут тебя никчемным, скажут, что ты бесчестишь свой род, и станут тысячью способов принуждать тебя к их принятию.
Если же ты станешь иноком, ты одним ударом разрубишь все эти путы, затворишь двери перед опасностями, сбросишь бремя мирских приличий и обретешь возможность вечно наслаждаться совершенным покоем, служа Богу во всей полноте совершенства».
Эти мысли всецело завладели умом Алоизия; несколько дней он ходил словно отрешенный, не замечая ничего вокруг. Домашние видели, что в душе отрока зреет некое важное решение, ибо он постоянно пребывал в глубокой задумчивости, но расспрашивать его не дерзали. Наконец, вознеся множество молитв о просвещении свыше и многократно причастившись с тем же намерением, Алоизий ощутил в сердце явственный призыв Божий и твердо решил оставить мир. Он положил вступить в монашеский орден, дабы к уже принесенному обету девства присоединить обеты послушания и евангельской бедности.
Ему еще не исполнилось тринадцати лет, и он не мог тотчас исполнить задуманное. Посему он не стал пока избирать определенный орден или открывать кому-либо свою тайну (хотя отцы-барнабиты уже догадывались о ней, надеясь видеть его в своих рядах). Однако Алоизий решил, оставаясь при дворе, вести жизнь истинно иноческую.
Он стал проводить в своей комнате гораздо больше времени. При своей худобе он сильно страдал страдал от холода: зимой руки его от стужи опухали и покрывались болезненными трещинами, отчего в его покое прежде всегда топили камин. Теперь же он запретил разводить у себя огонь. Он никогда не подходил к очагу, а если в кругу семьи приличия вынуждали его приблизиться к теплу, он выбирал место, где жар до него не доходил. Когда же сердобольные слуги приносили целебные мази для лечения рук, он с благодарностью принимал их, но не использовал, желая претерпеть это малое страдание ради любви к Богу.
Он всячески избегал многолюдных собраний, а уж тем паче театральных представлений, пиров и празднеств. Напрасно маркиз, его отец, пытался — то уговорами, то угрозами — отвлечь его от затворничества и заставить бывать в обществе, Алоизий оставался непреклонен. Когда домашние уезжали на торжества, он оставался один, предаваясь молитве или беседам с мудрыми и учеными людьми о науках и благочестии. Часто навещал он отцов капуцинов или барнабитов, находя в святом общении с ними истинную отраду, ибо мирские утехи потеряли для него всякую цену.
Однажды маркиз взял сына с собой в Милан на смотр кавалерии, где обязан был присутствовать по своему званию вместе с прочей знатью. Зрелище это, столь редкое и красочное, привлекло бесчисленное множество народа. Алоизий не мог уклониться от поездки, не прогневив отца, чья воля была непреклонна, однако нашел способ оградить свои чувства. Он наотрез отказался занять почетное место в первых рядах, откуда удобнее всего было наблюдать за парадом, и во все время действа старался либо вовсе не поднимать глаз, либо отводить взор в сторону.
Можно сказать, что детские годы он прожил, не будучи ребенком, ибо никто не замечал в нем и тени свойственного этому возрасту легкомыслия. Он никогда не касался книг пустых или непристойных; отрадой ему служили «Жития святых» Сурия и Липпомано2, а из светских авторов он читал лишь писавших о нравах — Сенеку, Плутарха да Валерия Максима.
Почерпнутые у них примеры он использовал, дабы побуждать других к жизни честной и христианской. Порой он рассуждал о добродетелях и предметах божественных — будь то в многолюдном собрании или в беседе наедине — с такой рассудительностью, красноречием и жаром, что слушатели диву давались. Говорили даже, что знание сего отрока, должно быть, влито свыше, ибо оно явно превосходило меру детского разумения.
Оттого и домашние, хотя и видели его подвижничество и, быть может, не одобряли столь великой суровости, уединения и отвращения к миру, все же, благоговея перед его необычайным благоразумием и добродетелью, не смели докучать ему вопросами: «Зачем ты поступаешь так?», но предоставляли ему полную свободу.
_______
1 Сакро-Монте-ди-Креа (Sacro Monte di Crea) — знаменитое святилище в Монферрато, расположенное на высоком холме. В то время это было одно из самых почитаемых мест паломничества в Северной Италии. «Святая Гора» (Sacro Monte): Это особый тип архитектурно-религиозного комплекса. На холме выстроены капеллы (в Креа их в итоге стало более двадцати), в каждой из которых с помощью скульптур и фресок изображены тайны Розария или события из жизни Пресвятой Девы Марии. Строительство комплекса в том виде, который застал Алоизий, началось как раз в конце XVI века (около 1589 года), но само почитание Мадонны на этом месте восходит к глубокой древности. Это святилище существует и сегодня, оно включено в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.
2 Луиджи Липпомано (Luigi Lippomano, 1500–1559) — итальянский епископ (Вероны) и агиограф, один из видных деятелей Контрреформации. Его главный труд — восьмитомное собрание житий святых «Sanctorum priscorum patrum vitae» («Жития древних святых отцов»), изданное в Венеции в 1551–1560 годах. Липпомано был предшественником Сурия; его целью было собрать серьезные, исторически достоверные жития, чтобы защитить культ святых от критики протестантов.
ГЛАВА VII. О том, как св. Алоизий возвратился с отцом в Кастильоне, о его строжайшей жизни и о том, как он чудесным образом спасся от пожара
По окончании срока службы маркиза на посту губернатора Монферрато он со всем семейством возвратился в Кастильоне. Здесь св. Алоизий не только пребыл верен своим обычным суровым подвигам и молитвам, но и настолько умножил их, что остается лишь дивиться, как он не впал в тяжкий недуг, окончательно сокрушающий плоть. Поразительно и то, что близкие, видя его изнурение, не воспретили ему это своей властью.
Помимо строгого воздержания, начатого еще в Мантуе и ставшего для него неизменным правилом, он наложил на себя обычай поститься по меньшей мере трижды в неделю. Каждую субботу он постился в честь Пресвятой Девы; по пятницам же — в память о Страстях Спасителя — он неизменно оставался лишь на хлебе и воде. Утренняя его трапеза в такие дни состояла лишь из трех ломтиков хлеба, размоченных в воде, а вечером он довольствовался единственным куском сухаря, также смоченного. По средам он также нередко соблюдал строгий пост на хлебе и воде, либо же следовал общепринятому церковному уставу. Помимо сих трех дней он налагал на себя и иные, внеочередные, посты когда представлялся к тому случай или когда к новым подвигам его понуждало пламенное радение о вере.
Алоизий вкушал столь мало, что некоторые из придворных, недоумевая, как в нем еще теплится жизнь, решили однажды тайно взвесить его трапезу. Под присягой они засвидетельствовали: весы показали, что всё съеденное им за раз, включая хлеб и приварок, не потянуло и одной унции. Столь великая скудость явно превосходила пределы естественных сил человеческого естества, так что надлежало признать: Сам Господь чудесно поддерживал в нем жизнь, как случалось то и с иными святыми. Ибо не представляется возможным без содействия чрезвычайной благодати сохранять жизненные силы при столь скудном пропитании.
Находясь за общим столом, он неизменно выбирал то кушанье, что казалось ему худшим; отведав его лишь самую малость, он более ни к чему не прикасался. В последние годы он повелел, чтобы даже ту скудную пищу, которую он принимал в дни, свободные от поста, взвешивали. Он утверждал, что человеку довольно лишь того, что поддерживает жизнь, а всего прочего надлежит избегать как излишества, — столь строго он соблюдал меру во всем. Обо всем, что касалось его трапезы, под присягой свидетельствовали виночерпий, стольник и иные слуги, через чьи руки проходила его пища.
К столь суровому воздержанию он присовокуплял и иные телесные умерщвления. По меньшей мере трижды в неделю он бичевал себя до крови. В последние же годы жизни в миру он предавался этому подвигу ежедневно, а порой и трижды в сутки. Не имея поначалу настоящего бича, он наказывал плоть то собачьими сворками, которые случайно находил в доме, то обрывками веревок, а некоторые утверждают, что и железной цепью. Слуги, убиравшие его покои, не раз заставали его на коленях во время самобичевания, а поправляя постель, находили спрятанные под подушкой окровавленные веревки. Маркизе не раз приносили рубахи сына, совершенно пропитанные кровью; когда же об этом узнал отец, он со скорбью сказал супруге: «Сын сам ищет смерти».
Желая лишить себя покоя даже во время сна, Алоизий часто тайно клал под простыни доски или обрубки дерева. Дабы же и днем плоть его пребывала в непрестанном сокрушении (ср. Гал 5:24), он за неимением власяницы носил на голом теле — вещь неслыханная! — кавалерийские шпоры. Острые зубцы их железных звезд впивались в его нежную кожу, причиняя жестокие муки. Из сего можно заключить, с какой решимостью он посвятил себя духовной жизни, если в возрасте тринадцати с половиной лет, окруженный придворной роскошью и не имея земного наставника, он столь сурово обходился со своим телом.
К суровому воздержанию и телесным подвигам святой юноша присовокуплял и умственные упражнения, в особенности же молитву. В ней он был столь усерден, что некоторые придворные чины в своих показаниях для процесса канонизации утверждали: когда бы они ни входили в его покои, всякий раз заставали его молящимся, и нередко им подолгу приходилось ждать за дверью, пока он не закончит. Каждое утро, едва восстав от сна, он посвящал час умной молитве, меряя её не временем, но пламенем сердца и набожностью; затем он прочитывал иные свои обычные устные молитвы. Ежедневно он слушал одну или несколько месс, часто прислуживая при них с искренним сердечным расположением. Кроме того, он посещал божественные службы вместе с местными иноками, служа всем великим примером и назиданием.
Остальное время он проводил по большей части взаперти, либо читая духовные книги, либо предаваясь размышлению и созерцанию. Вечером же, прежде чем отойти ко сну, он обычно проводил в молитве один или два часа кряду и, казалось, не в силах был положить ей предел. Слуги, ожидавшие за дверью, дабы приготовить его ко сну, не только не тяготились долгим ожиданием, но и сами обретали в том духовную пользу. Порой они сквозь щели в дверях взирали на его молитвенное рвение и, тронутые святым примером господина, тут же принимались молиться.
Словом, он пребывал в столь глубоком уединении и так часто предавался размышлениям, что можно по праву сказать: жизнь его была непрестанной молитвой (ср. 1 Фес 5:17). Господин маркиз, отец его, не раз сетовал, что не может выманить сына из комнаты. Он признавался отцу Просперо Малавольте, что часто видел пол, буквально залитый слезами отрока в том месте, где тот преклонял колени. Даже когда обязанности принуждали Алоизия покидать свое затворничество, дух его не рассеивался: всё, о чем он размышлял поутру, будь то Страсти Господни или иные божественные тайны, столь глубоко запечатлевалось в его сердце, что при любых занятиях мысль его оставалась неотступно прикована к предмету созерцания.
Не довольствуясь молитвой вечерней и дневной, он стремился бодрствовать и созерцать еще и ночью (ср. Пс 118:62). Посему он обычно вставал в полночь так тихо, что никто из домашних того не слышал. И пока другие покоились в своих постелях, он во тьме и безмолвии ночи опускался на колени и стоял посреди комнаты в одной лишь сорочке, ни на что не опираясь. Так проводил он добрую часть ночи в святом созерцании — и делал это не только летом, но и в самую суровую пору зимней стужи, столь лютой в Ломбардии. От сильного холода он дрожал всем телом с головы до ног, и эта дрожь порой мешала ему собраться с мыслями. Видя в этом некую слабость, он решил во что бы то ни стало превозмочь немощь плоти и с такой силой понуждал себя к сосредоточению, что, пребывая в молитвенном восторге, переставал чувствовать мучительную стужу.
Правда, после такого бдения силы его иссякали настолько, что от великой немощи он не мог более устоять на коленях. Не желая, однако, искать облегчения и на что-либо опираться, он в одной сорочке падал прямо на холодный пол и, простершись, продолжал свои размышления. Поистине чудесно, что он не впал тогда в смертельный недуг и не замерз вовсе. Впоследствии, уже в Ордене, он сам доверительно рассказывал некоторым близким братьям об этих своих былых «безрассудствах» (как он их называл), вспоминая, что порой, когда он вот так лежал на полу, то доходил до такого изнеможения, что не имел сил даже сплюнуть скопившуюся во рту слюну1 и был вынужден её проглатывать.
От чрезмерного напряжения, с коим св. Алоизий понуждал себя к молитвенному сосредоточению, у него начались жестокие головные боли, не оставлявшие его до самой смерти. Однако из любви к страданию и желая хотя бы малой долей уподобиться Христу Господу в Его муках от тернового венца (ср. Мф 27:29), он не только не искал облегчения, но, напротив, старался сберечь и даже преумножить эту боль. В ней он видел живое напоминание о Страстях Господних и залог небесных наград; в остальное же время болезнь не препятствовала его трудам.
Случилось, однако, так, что однажды вечером приступ стал нестерпимым, и Алоизию пришлось лечь в постель раньше обычного часа. Но уже в постели он вспомнил, что не прочел в тот день семь покаянных псалмов (Пс 6, 31, 37, 50, 101, 129, 142), как то было у него заведено. Решив не смыкать глаз, пока не исполнит правила, он велел камердинеру поставить у кровати свечу и отпустил его. Окончив чтение, Алоизий, изнуренный болью и сном, уснул, так и не погасив свечу.
Свеча выгорела до самого основания, и огонь перекинулся на край постели. Пламя медленно расползалось, пока не охватило всё ложе; сгорел и полог, и соломенный тюфяк, и три матраса. Среди этого пожара Алоизий пробудился и, почувствовав нестерпимый жар, сперва решил, что у него начался лихорадочный бред — ведь спать он ложился с сильнейшей головной болью. Однако, коснувшись руками и ногами других частей постели и везде наткнувшись на тот же жар, он крайне изумился, не понимая, откуда взялся этот зной.
Он попытался было уснуть снова, но не смог. Тем временем жар усиливался, а густой дым начал его душить. Решившись встать, Алоизий отворил дверь комнаты, дабы позвать кого-нибудь из слуг. Стоило ему переступить порог, как от притока воздуха огонь вспыхнул с новой силой и мгновенно уничтожил всё, что осталось от постели. Прибежавшие на шум солдаты из крепостного гарнизона выкинули пылающее ложе в ров через окно, дабы пожар не уничтожил всё здание.
Вне всякого сомнения, задержись он в постели еще на мгновение, он либо сгорел бы заживо, либо задохнулся в дыму, тем более что келья его (я видел её своими глазами) была совсем тесной и плотно запертой. Но Бог, призвавший его к иноческой жизни и ведавший, ради чего Алоизий подвергал себя такой опасности, по Своему милосердному промыслу оградил его от гибели. Посему все домашние единодушно сошлись на том, что спасение его было плодом явного чуда Божия.
Вскоре слухи о чудесном спасении первенца маркиза достигли двора в Мантуе. Спустя некоторое время Мадам2 Элеонора Австрийская лично расспросила об этом Алоизия. Тот же немало смутился, узнав, что происшествие получило огласку: вероятно, он опасался, как бы не открылась истинная причина, по которой он оставил свечу зажженной.
Уже не раз испытав на себе особое попечение и защиту Божию, Алоизий при всяком случае, будь то в делах маркиза, своего отца, или в своих собственных, прежде всего прибегал к молитве. Он всецело предавал себя в руки Божии, моля Его Божественное Величество, Которому всё ведомо (ср. Пс 138:1–4), «управить обстоятельства так, как будет лучше для пользы дела». Именно в таких словах он обычно вверял Богу каждое свое начинание.
И упование на Господа никогда не посрамляло его (ср. Рим 5:5). Сам он свидетельствовал о поистине чудесном обстоятельстве: ни одно начинание, великое или малое, которое он вручал Богу, не оканчивалось иначе, чем он того желал. Это неизменно подтверждалось даже в самых запутанных делах, когда по человеческому разумению надежды не оставалось вовсе — столь милостиво Господь внимал каждой его молитве.
Благодаря этому столь частому общению с Богом Алоизий стяжал дар, который он ценил превыше всех иных — необычайно возвышенную свободу духа. Обладая им, он презирал и вменял ни во что всё, что только есть в подлунном мире. Когда в княжеских чертогах или при дворах он видел обилие золота и серебра, пышное убранство покоев, подобострастие царедворцев и тому подобные вещи, едва мог удержаться от смеха: столь ничтожными и совершенно недостойными казались ему предметы, которыми люди так дорожат.
В доверительных беседах с маркизой, своей матушкой, Алоизий часто делился неизменным изумлением: он никак не мог взять в толк, почему не каждый избирает для себя иноческий путь. «Ведь совершенно очевидно, — рассуждал он, — сколь великое благо приносит монашество не только в вечности, но и в здешней жизни. Мирская же суета губительна и в нынешнем веке, и в грядущем, и к тому же она столь скоротечна». Слушая сына, государыня уже тогда прозревала его грядущее решение, однако до поры хранила молчание.
Общался он в ту пору почти исключительно со священниками и иноками Кастильоне. Едва до него доходил слух, что в город навестить родные края прибывают знатные уроженцы этих мест, избравшие монашеский путь в различных орденах, он тотчас навещал их, дабы побеседовать о Боге. Он с великим благоговением хранил освященные четки, медальоны Agnus Dei и иные святыни. Особую радость дарили ему встречи с монахами-бенедиктинцами Монтекассино (их показания о благочестии Алоизия позже легли в основу процесса канонизации в Модене).
Не меньше тянулся он и к отцам-доминиканцам, которые летом приезжали в Кастильоне на отдых. С ними он вел долгие задушевные беседы. Среди них был преподобный отец Клаудио Фини из Модены, доктор богословия и прославленный в Ломбардии проповедник. В своих показаниях, данных под присягой суду епископа Модены незадолго до смерти, он оставил следующее свидетельство:
«Мне довелось близко знать светлейшего дона Алоизия Гонзага, наследника маркизата Кастильоне, и не раз подолгу беседовать с ним, когда я вместе с собратьями гостил в его родовых владениях. Госпожа маркиза, его матушка, всячески поощряла его общение с нами, и со мною в особенности. Я же не мог сдержать восхищения, видя в его поступках, речах и самом образе мыслей живой образец святости. Всякий разговор он умел обратить к глубочайшему смирению, горячо хваля тех, кто отрекся от мирского величия и суетных почестей.
Помню, как однажды в Кастильоне он сказал мне: «Негоже нам кичиться своим рождением, ибо прах князя ничем не отличается от праха нищего (ср. Сир 10:9), разве что зловоние от него может быть сильнее». Несмотря на столь юные годы, в нем не было и тени детского легкомыслия; его отличали исключительная скромность и серьезность. Порой он погружался в глубокое раздумье, храня благочестивое молчание. Часто он восклицал: «О Боже! Как бы я хотел любить Тебя с тем жаром, которого достойно Твое величие! Сердце мое обливается кровью от того, что христиане платят Господу такой неблагодарностью».
Что до его чистоты и целомудрия, то в нем обитала такая прозрачная, искренняя непорочность, что и представить невозможно более. Если в его присутствии, хотя бы и в шутку, кто-то позволял себе двусмысленное слово, Алоизий мгновенно краснел и с величайшим тактом выказывал огорчение, искренне сострадая чужому падению. Если же речь заходила о делах духовных или о ком-то, кто решил уйти в монастырь, лицо его сияло несказанным восторгом. Он преображался и порой со вздохом говорил: «О, сколь же велико должно быть истинное блаженство небесное, если даже разговоры о нем здесь, на земле, даруют нам такую радость!»
Не раз я сопровождал его в храм. Несмотря на юные годы, Алоизий своей набожностью и смирением превосходил даже умудренных годами иноков. Молился же он столь истово, что очи его всегда были полны слез. Порой он замирал пред образом святого, погружаясь в такое глубокое созерцание, что казался совершенно отрешенным от дольнего мира. Если в эти мгновения к нему обращались или окликали его, он не слышал и не мог тотчас вернуться к чувствам. Алоизий часто рассказывал мне о своем исключительном благоговении перед Пресвятой Девой: одного Её имени было довольно, чтобы сердце его истаивало от любви.
Я не застал Алоизия в иноческом чине, но по всему его нраву прозревал: он уже втайне решил оставить мир. Позже от почтенных особ в Милане, Брешии, Кремоне, Ферраре, Генуе, Мантуе и иных местах я узнал, что он вступил в Общество Иисусово. Там он жил в сиянии святости, стяжав всеобщее признание. О его блаженной кончине мне рассказывали многие авторитетные мужи, свидетельствуя о необычайном его совершенстве. Более того, многие признавались, что почитают за более надежное дело не возносить молитвы об упокоении его души, а обращаться к нему самому за заступничеством. Ныне повсюду гремит молва о его чудесах и знамениях, а мощи его почитаются с величайшим благоговением».
Таковы слова вышеупомянутого преподобного отца-доминиканца.
_______
1 При длительном воздержании от пищи и воды слюна часто становится вязкой, горькой или неприятной на вкус («дурные соки», как выражались врачи того времени). В аскетической практике того времени сплевывание такой слюны считалось естественным очищением, а неспособность это сделать и необходимость её глотать воспринимались как предел немощи.
2 В придворном контексте XVI в. «Мадам» – особый почетный титул (итал. Madama), а не просто форма вежливости. Этот титул закрепился за женщинами самого высокого ранга — как правило, за дочерьми королей или императоров, а также за правящими герцогинями. Поскольку Элеонора Австрийская была дочерью императора Фердинанда I, обращение «Мадам» подчеркивало её императорское происхождение и статус.
ГЛАВА VIII. О поездке маркиза в Испанию и о жизни, которую св. Алоизий вел при тамошнем дворе
Осенью 1581 года в Испанию возвращалась Ее Величество Мария Австрийская — дочь императора Карла V, вдова Максимилиана II и мать ныне правящего императора Рудольфа II. Желая оказать ей подобающие почести, католический король Филипп II распорядился, чтобы в путешествии из Италии в Испанию государыню сопровождала свита из знатных итальянских вельмож, состоявших при испанской короне. В числе приглашенных был и маркиз дон Ферранте, отец Алоизия; сама императрица просила маркизу донну Марту сопутствовать ей в этом пути.
Супруги отправились в путь, взяв с собой троих детей: дочь Изабеллу (которая осталась при дворе фрейлиной инфанты Изабеллы Клары Евгении и спустя несколько лет там же скончалась), первенца Алоизия, коему исполнилось тринадцать с половиной лет, и младшего сына Родольфо.
В этом странствии, на суше и на море, Алоизий ни на йоту не убавил своего молитвенного рвения и по-прежнему пребывал в глубоком созерцании. Когда однажды на галере заговорили о том, что им грозит нападение турок, он с горячностью воскликнул: «О, если бы Бог сподобил нас принять мученический венец!»
Маркиза вспоминала, что однажды на скалистом берегу Алоизий случайно нашел небольшой камень, чьи очертания столь явно напоминали священные раны Спасителя, будто их вырезали с натуры. Алоизий, чей ум всегда был занят божественным, узрел в этом знак Провидения. Он счел находку указанием на то, что ему дóлжно еще усерднее подражать Страстям Господа нашего Христа. Подойдя к матери, он сказал: «Взгляните, государыня матушка, какой дар обрел я по воле Божией. И после этого отец всё еще не желает, чтобы я стал иноком!» Этот камень он долгое время хранил у себя с великим благоговением.
По прибытии ко двору маркиз приступил к своим привычным обязанностям камергера. Алоизий же и Родольфо были назначены менинами (то есть почетными пажами) инфанта дона Диего, сына католического короля Филиппа II и старшего брата будущего короля Филиппа III.
За те два с лишним года, что Алоизий провел при испанском дворе, он не ограничивался лишь придворной службой, но с великим тщанием отдавал все силы учению. Логику он постигал под руководством весьма просвещенного священника, а астрономию — под началом королевского математика Димаса. Ежедневно после обеда он посещал лекции по философии и естественному богословию1. В науках он преуспел столь быстро, что однажды в Алькале-де-Энарес, будучи всего четырнадцати лет от роду, был приглашен выступить на богословском диспуте.
Председательствовал на нем о. Габриэль Васкес — тот самый, что впоследствии стал его учителем теологии в Римской коллегии. К великому изумлению всех присутствующих, Алоизий с необычайным мастерством и изяществом вел ученый спор: в качестве диалектического упражнения он взялся доказать, что тайна Пресвятой Троицы может быть постигнута светом естественного разума.
Поглощенный придворной жизнью и научными трудами, Алоизий вскоре осознал, что лишился той благословенной свободы для дел духовных, которой так дорожил. Поначалу суета и вовсе не оставляла ему времени ни для заветных молитв, ни для частого участия в спасительных таинствах исповеди и причастия.
Ему начало казаться, будто прежний жар и порыв поскорее порвать с миром угасают; он больше не ощущал в себе того пламени, что прежде неодолимо влекло его к Богу. Но Божественная благодать укрепила его: Алоизий решительно перестал оглядываться на светские условности. Прямо в стенах дворца он зажил жизнью подлинно благочестивой, подобающей иноку.
Первым делом он приискал себе духовного наставника — жившего тогда в Мадриде о. Фердинандо Патерно, сицилийца из Общества Иисусова, — и вновь стал часто исповедоваться и причащаться.
О чистоте и непорочности, с коими Алоизий жил при мадридском дворе, среди бесконечных развлечений и соблазнов, красноречиво свидетельствует его духовник, о. Фердинандо Патерно. В письме, датированном 1594 годом, он сообщает следующее:
«Отвечая на вопрос Вашего Преподобия, скажу вкратце: с тех пор как я познакомился с братом Алоизием в Испании (а был он тогда еще совсем юн), я сразу приметил необычайную чистоту его совести. За несколько лет нашего общения я ни разу не нашел в нем и тени смертного греха — он гнушался им всей душой и никогда не совершал. Более того, нередко в его исповеди я и вовсе не находил того, что подлежало бы отпущению. И дело вовсе не в простоте или скудости ума; напротив, уже тогда в нем читалось благоразумие старца, а зрелость его суждений и нравов далеко опережала возраст.
Праздность он ненавидел всей душой и всегда занимал себя душеполезными делами, в особенности же изучением Священного Писания, которое любил бесконечно (ср. Пс 118:97). Поражала и его скромность в речах: он никогда не позволял себе задеть или упрекнуть ближнего даже в самой малости».
Эти слова наставника (а ниже мы приведем и иные свидетельства) позволяют заключить: среди придворной суеты Алоизий вел жизнь поистине небесную и ангельскую. Поистине поразительно: даже в ослепительном блеске двора священник не встречал в его душе и тени греха — даже легкого, — над которым следовало бы произнести слова отпущения.
По улицам он ступал с такой собранностью и скромностью, что глаз от земли не поднимал вовсе. Позже он признался одному из настоятелей Ордена: прожив в Мадриде несколько лет, он, как и в родном Кастильоне, не сумел бы отыскать дорогу самостоятельно. Алоизий никогда не выходил без провожатого, который направлял бы его путь; так он оберегал себя от малейших рассеяний, чтобы каждую минуту посвящать молитвенному созерцанию.
О необычайном самообладании Алоизия и его власти над собственным взором в материалах процесса свидетельствует провинциал Неаполя, его близкий друг. Алоизий сопровождал императрицу в долгом странствии из Италии в Испанию, а позже, при дворе, почти ежедневно навещал её вместе с инфантом доном Диего. Несмотря на тысячи возможностей видеть государыню — и вблизи, и со стороны, — он, по собственному признанию, так ни разу и не взглянул ей в лицо.
Между тем всякий знает, сколь неодолимо человеческое любопытство к сильным мира сего и как охотно люди толпятся повсюду, лишь бы мельком увидеть знатных особ в миг их проезда.
Алоизий уже тогда полюбил ветхую, изношенную одежду; он носил чулки с заплатами выше колен — вещь, которой постыдился бы и последний бедняк. Но он, всем сердцем презирая мир, ни во что не ставил людскую молву. Если отец приказывал сшить ему новое платье, Алоизий до последнего оттягивал минуту, когда придется его надеть. Стоило ему показаться в обновке раз-другой, как он при первой же возможности вновь облачался в свое старое рубище. Он наотрез отказывался от золотых цепей и прочих украшений, принятых при испанском дворе, говоря: «Суетный блеск принадлежит миру, я же хочу служить Богу, а не миру» (ср. 1 Ин 2:15).
Из-за этого у него не раз случались размолвки с отцом. Маркиз поначалу не мог снести подобного смирения, видя в нем бесчестие для своего дома; однако в конце концов, побежденный твердостью сына, он невольно начал восхищаться тем, чего не мог одобрить из мирских соображений. Впрочем, избрав нищету для себя, Алоизий не требовал того же от окружающих: он позволял своим слугам и свите одеваться нарядно, как и подобало их званию и положению.
Его манера держаться среди знатных вельмож была столь степенной и благочестивой, что при его появлении все невольно принимали подобающий вид. Никто никогда не слышал от него сомнительного слова и не видел поступка, который не служил бы образцом порядочности. К тому же все знали: Алоизий не потерпит — ни всерьез, ни в шутку — даже тени непристойности в разговоре. При дворе у вельмож вошло в поговорку: «Маленький маркиз Кастильонский сотворен не из плоти».
Он не упускал случая принести пользу ближнему. Однажды инфант дон Диего стоял у окна; порывы сильного ветра мешали ему, и принц в детском гневе воскликнул: «Ветер, я приказываю тебе: перестань мне докучать!» Алоизий, бывший рядом, мягко и с улыбкой заметил: «Ваше Высочество вправе повелевать людьми, и они подчинятся вам; но властвовать над стихиями может один лишь Бог (ср. Мф 8:27), Которому и само Ваше Высочество обязано повиноваться». Когда об этой детской выходке и о мудром ответе Алоизия доложили королю, Филипп II остался весьма доволен, найдя слова юноши крайне своевременными и рассудительными.
В Испании Алоизий открыл для себя труд брата Луиса Гранадского, обучавший искусству умной молитвы и тому, как стяжать совершенное внимание (ср. Пс 76:7). Пораженный прочитанным, юноша положил себе за правило ежедневно проводить не менее часа в молитвенном созерцании, не позволяя мысли ни на миг отвлечься от Творца.
В глубоком смирении он опускался на колени и, ни на что не опираясь, начинал молитвенное размышление. Если спустя полчаса или сорок пять минут в ум закрадывалось хотя бы малейшее рассеяние, Алоизий не засчитывал уже проведенное время и тотчас начинал положенный час заново. Он упорствовал в этом подвиге до тех пор, пока не достигал того, что целый час у него проходил в полной, ничем не возмутимой сосредоточенности. Из-за этого его ежедневное правило порой растягивалось до пяти часов, а случалось, и дольше.
Чтобы домашние не прерывали его бдения, он прятался в темных каморках, где хранили дрова. Там, невзирая на тесноту и крайнее неудобство, он с великой радостью предавался размышлениям. Домочадцы тщетно пытались его отыскать — даже когда к маркизу приезжали знатные гости, желавшие видеть Алоизия. Родные не раз выговаривали ему за это, но юноша ценил «небесные посещения» бесконечно выше человеческих и сознательно пренебрегал светскими приличиями.
Святой отказывался прерывать духовные упражнения ради праздного общения; он скорее был готов прослыть в глазах мира нелюдимым и невежественным, нежели проявить нерадение перед Богом. Заметив такую непоколебимость, друзья вскоре оставили пустые визиты вежливости, и Алоизий обрел желанную свободу для дел благочестия.
_______
1 Естественное богословие (лат. theologia naturalis) — это область познания, которая стремится постичь Бога и доказать Его существование, опираясь исключительно на человеческий разум, логику и наблюдение за устройством мира. В отличие от «богословия откровения», которое основывается на Священном Писании и вере, естественное богословие идет путем рациональных доказательств: оно не требует принятия догматов на веру как отправной точки, а ищет логические подтверждения бытия Творца (например, через закон причинно-следственной связи); при этом Бог познается через Свои творения. Согласно этой мысли, глядя на сложность и порядок Вселенной, разум неизбежно приходит к выводу о существовании Высшего Разума.
ГЛАВА IX. О том, как святой решился вступить в Общество Иисусово и открыл свое призвание родным
Алоизий прожил в Испании уже около полутора лет, когда Дух Божий, день ото дня всё сильнее действовавший в его душе, внушил ему: пришло время исполнить решение, принятое еще в Италии, и вступить в монашеский орден. Стремясь избрать верный путь, он как никогда горячо предался молитве, умоляя Господа просветить его разум в столь важном деле (ср. Пс 142:8).
О своих раздумьях он позже рассказывал матери, а кое-чем делился и с нами, уже будучи в Ордене. Во всех его замыслах единственной целью всегда была лишь вящая слава Божия.
Поначалу, будучи склонен к суровой жизни и обузданию плоти, он порывался вступить к испанским «босым отцам»1, чей устав во многом схож с уставом итальянских капуцинов. Их строгость в пище и грубость одеяния внушают глубокое почтение. Поистине, вид того, как суровая простота рубища сочетается с отшельничеством в лесах или святой жизнью в городах, глубоко назидал души, ищущие истинного блага.
Впрочем, Алоизий, сознавая, что прежними подвигами вконец истощил своё и без того хрупкое тело, опасался, что, не выдержав суровости устава, рискует оказаться вне ордена и вовсе лишиться иноческого звания. К тому же, привыкнув к тайным постам и бичеваниям даже среди придворного шума, он надеялся, что, сохранив остаток сил, сумеет продолжать и умножать эти подвиги в любом другом чине. Маркиза, его матушка, узнав о его порывах, тоже отговаривала сына: она справедливо опасалась, что при его нежном сложении столь суровая жизнь — будь то в миру или в строгом затворе — вскоре сведет его в могилу.
Тогда Алоизий оставил прежнюю мысль и стал рассуждать иначе: не лучше ли избрать обитель, где монастырский дух пришел в упадок? Ему представлялось, что своим примером он поможет не только родному монастырю, но и со временем вдохнет новую жизнь во весь орден2. В таком подвиге он прозревал великое служение Церкви Божьей.
С другой стороны, Алоизий не дерзал приписывать себе столь высокую добродетель. Он опасался, что, не сумев исправить других, лишь навредит собственной душе: вместо того чтобы стать опорой для ближних, он сам мог лишиться духовной поддержки. Потому он твердо решил избрать такой орден, где первоначальный дух и устав сохранялись бы в полной мере.
Размышляя о множестве чинов в Церкви Божией, он оставил без внимания те, что посвятили себя исключительно деятельной жизни и делам телесного милосердия: они казались ему не вполне созвучными его внутреннему складу. Влекли же его иные ордена: одни, совершенно удаленные от людского общества, вкушали святой покой в лесной глуши и пустынях; другие, даже пребывая в городах, всецело отдавали себя псалмопению, чтению и созерцанию Бога в совершенной любви и святом безмолвии.
К таким монашеским обителям Алоизий питал не просто расположение, но великое сердечное влечение. Он верил, что это поприще будет для него легким, ведь если даже среди придворной суеты и мирского шума он умел находить уединение сердца и покой ума, то в монастырских стенах, вдали от всякой суетной сутолоки, он обретет их в еще большем избытке.
Алоизий стремился не просто к покою души и славе Божией, но к вящей славе Его. Он ясно сознавал: в полном уединении он зарыл бы в землю таланты, вверенные ему Господом, тогда как в ином месте он мог бы применить их на благо душ.
Более того, он прочел в «Сумме теологии» Ангельского доктора св. Фомы Аквинского (II-II, q. 188, a. 6), что высшее место среди монашеских чинов занимают те, чье призвание — учить, проповедовать и печься о спасении ближних. Ибо такие иноки не только созерцают, но и передают плоды своего созерцания другим. В этом они подражают земному пути Сына Божия — истинному пути и правилу всякого совершенства. Ведь Спаситель не пребывал вечно в пустынях и уединении, предаваясь молитве, но и не проводил всё время лишь в поучениях: Он то удалялся в пустынные места и на горы молиться, то возвращался к людям, дабы наставлять невежд и проповедовать им спасение (ср. Лк 6:12–13; Мк 1:35–39).
Поэтому Алоизий решил ради любви к Богу отказаться от того сладостного духовного покоя, который сулила ему тишина созерцательных обителей. Он избрал орден, ведущий жизнь смешанную, где глубокое прилежание к наукам служит главной цели — помощи ближним и их духовному совершенствованию.
В святой Церкви существует немало монашеских орденов, созданных ради этой высокой цели и свято ей следующих, каждый своим путем. Алоизий принялся вдумчиво сравнивать их между собой, изучая средства, духовную помощь и упражнения, которые каждый чин предлагает для стяжания совершенства.
В конце концов, пройдя путь долгих и зрелых раздумий и вознеся Господу множество молитв, он с радостью остановил свой выбор на смиренном Обществе Иисусовом. Хоть этот орден и явился миру позже прочих, именно в нем Алоизий решил посвятить себя божественному служению. Он верил, что Сам Господь призывает его на это поприще, и находил устав Общества наиболее созвучным своим помыслам и намерениям.
Алоизий называл четыре причины, побудившие его избрать Общество Иисусова; эти раздумья, по его собственному признанию, приносили его душе великое утешение.
Первый: в Обществе иноческая дисциплина сохраняла свою первозданную силу, а устав пребывал в совершенной чистоте, не претерпев еще ни малейших искажений.
Второй: иезуиты приносят особый обет — никогда не искать церковных должностей и не принимать их, если к тому не принудит прямое повеление Папы. Алоизий опасался, что, вступи он в иной орден, родные по своей знатности могли бы со временем выхлопотать ему высокое звание прелата; в Обществе же сделать это было несравненно труднее.
Третий: он видел, сколь много усилий — через школы и конгрегации — Общество прилагает к воспитанию юношества в страхе Божием и целомудрии. Юноша верил, что весьма хорошо послужит Церкви и стяжает особое благоволение Господа, если посвятит себя возделыванию этих «нежных растений» (ср. Пс 143:12). Он жаждал оберегать их от холода греха и жара страстей, ограждая души юношей духовными наставлениями и святыми Таинствами.
Четвертый: Общество сознательно ставит своей целью возвращение еретиков в лоно Католической Церкви и обращение язычников в Индии, Японии и Новом Свете. Алоизий надеялся, что и ему когда-нибудь выпадет благодатный жребий отправиться в те края ради спасения душ и проповеди святой веры.
Сделав сей выбор, блаженный юноша пожелал обрести полную уверенность в том, что на то есть святая воля Божия. Он решил просить Господа о вразумлении через заступничество Царицы Небесной в день одного из Её великих праздников.
Приближалось торжество Успения Пресвятой Богородицы 1583 года; Алоизию в ту пору было уже пятнадцать с половиной лет. К этому дню он готовился с необычайным рвением и долгими молитвами, а в само утро праздника сподобился приобщиться Святых Таин. Пребывая в глубоком и благоговейном благодарении, он горячо молил Господа через Матерь Божию открыть ему Свой промысел о его будущем пути.
И вот в тишине молитвы Алоизий услышал в душе голос — ясный и несомненный. Голос повелел ему вступить в Общество Иисусово. Более того (как сам он позже рассказывал матери и сотоварищам по Ордену), голос добавил, чтобы он как можно скорее открыл всё своему духовнику.
Обретя полную уверенность в воле Божией, блаженный юноша поспешил домой; сердце его полнилось несказанной радостью и желанием как можно скорее исполнить открывшееся ему призвание. В тот же день он отправился к своему духовнику и подробно рассказал о случившемся, умоляя наставника замолвить за него слово перед начальствующими Ордена, дабы те приняли его без промедления.
Выслушав Алоизия и вдумчиво испытав чистоту его намерений, отец-исповедник признал, что это призвание истинно и исходит от Бога. Однако он предупредил юношу, что отцы Общества Иисусова не смогут принять его без соизволения отца, маркиза дона Ферранте. Посему Алоизий должен был сам открыть свои помыслы родителю и как угодно — мольбами и доводами разума — склонить его к согласию.
Горя желанием всецело посвятить себя Богу, Алоизий не стал медлить ни единого часа. В тот же день он открылся своей матери. Маркиза приняла это известие с ликованием; возблагодарив Господа, она, подобно новой Анне (ср. 1 Цар 1:28), с готовностью принесла своего первенца в дар Всевышнему. Именно она взяла на себя тяжкий труд первой сообщить о решении сына супругу, стараясь укротить вспышку яростного гнева, в который неминуемо должен был впасть маркиз.
И действительно, услышав столь неожиданную весть, дон Ферранте пришел в неистовство. Не ведая о давнем и страстном желании супруги видеть одного из сыновей в служении Богу, он заподозрил её в мирском лукавстве. Маркизу показалось, будто донной Мартой движет лишь чрезмерная любовь к младшему сыну, Родольфо, а потому он решил, что она намеренно толкает Алоизия к монашеству, дабы лишить его наследства и передать право владения вотчиной своему любимцу.
Вскоре Алоизий, выказав величайшее смирение и почтение, открыл отцу свои помыслы. Спокойно, но с непоколебимой твердостью он объявил маркизу, что решил провести остаток дней в иночестве.
Дон Ферранте вспыхнул как порох; осыпав сына резкими и горькими словами, он выгнал его прочь, грозя, что велит раздеть его донага и жестоко высечь плетьми. На это Алоизий лишь смиренно молвил: «Да уделит мне Бог милость так пострадать ради любви к Нему!» (ср. Деян 5:41) — и покинул покои отца.
Маркиз же, сокрушенный глубокой скорбью, обратил всё свое негодование на отсутствующего духовника. Ослепленный страстью и земной привязанностью, он в эти дни не находил себе места: удар был слишком тяжел, а ущерб, который решение сына наносило величию их дома, казался ему невосполнимым.
Спустя несколько дней маркиз призвал к себе духовника Алоизия и обрушился на него с горькими упреками. Он винил священника в том, что тот внушил наследнику подобные мысли, тогда как на первенца дом Гонзага возлагал все свои надежды. На это отец-исповедник ответил, что Алоизий сам открыл ему свое решение лишь за несколько дней до того, и юноша может это подтвердить. Впрочем, добавил он, взирая на жизнь отрока, нетрудно было предугадать подобный исход.
Несколько остыв, маркиз обратился к присутствовавшему при разговоре Алоизию. Он внушал сыну, что всё не было бы столь прискорбно, избери тот иной орден. Алоизий отвечал столь рассудительно, что у отца не нашлось возражений. Об этой беседе мы узнаем из упомянутого письма духовника, где он сообщает следующее:
«О призвании Алоизия надлежит заметить две вещи. Во-первых, я никогда не заводил с ним об этом речи, хотя по всему его поведению предвидел нечто подобное. Лишь в день Успения Богородицы, после причастия, к которому он прибегал часто, юноша пришел ко мне и поведал, что, горячо молясь Господу через Пресвятую Деву о выборе жизненного пути, он услышал в душе ясный и явственный голос, повелевший ему вступить в Общество Иисусово.
Во-вторых, когда господин маркиз, глубоко опечаленный решением сына, увидел его непреклонность, он сказал в моем присутствии: «Сын мой, я желал бы, чтобы ты выбрал любой другой орден, но не этот. Ведь там ты мог бы достичь высоких церковных достоинств и тем возвеличить наш дом; в Обществе же ты этого лишен, ибо иезуиты от них отказываются».
Юноша же ответил: «Напротив, батюшка, я и выбрал Общество Иисусово среди иных орденов именно для того, чтобы наглухо затворить дверь перед искушением честолюбия. Желай я почестей, я остался бы владеть своим маркизатом, который Бог даровал мне по праву первородства, и не стал бы менять надежное на ненадежное»».
Когда исповедник ушел, маркиз, непрестанно размышляя о случившемся, заподозрил в решении сына хитроумный расчет. Ему казалось, что Алоизий нарочно затеял это, дабы отвратить отца от игры, к которой тот питал неумеренную страсть. Лишь за несколько дней до того маркиз проиграл многие тысячи скудо, а в тот самый вечер, когда сын открыл ему свои намерения, дон Ферранте лишился еще шести тысяч.
Алоизия страсть отца к игре действительно глубоко ранила; часто, пока маркиз предавался этому занятию, юноша уединялся в своей комнате и плакал. Он говорил слугам, что его печалит не столько денежный урон, сколько оскорбление, наносимое тем самым Господу. Посему подозрения отца имели под собой видимое основание.
Того же мнения придерживался и почти весь двор. Когда весть о столкновении маркиза с сыном разнеслась повсюду, придворные принялись превозносить прозорливость Алоизия: они решили, будто страх перед еще большими потерями побудил юношу пойти на такую уловку, чтобы спасти отца от разорения. Однако Алоизий пребывал непоколебим; он ежедневно просил дозволения последовать божественному внушению, уверяя, что не имеет иной цели, кроме служения Господу нашему.
В конце концов маркиз поверил, что сын говорит правду и что им движет воля Божия. Он вспомнил, какое ангельское житие Алоизий вел с самого детства, и его исключительное благочестие. Укрепило маркиза в этом убеждении и свидетельство преосвященного Франческо Гонзага, генерала ордена францисканцев-обсервантов, родственника и близкого друга семьи, который в ту пору находился в Испании с визитацией. По просьбе маркиза он в течение двух часов со всем тщанием испытывал Алоизия, после чего объявил дону Ферранте: нет ни малейшего сомнения в том, что это призвание — от Бога.
Хотя маркиз и сознавал в полной мере, что сына призывает Сам Бог, он никак не мог решиться дать ему дозволение и отделывался лишь пустыми обещаниями. Алоизий видел это и не желал более медлить. Смерть инфанта дона Диего от лихорадки освободила его от придворных обязанностей; проводив вместе со всем двором тело принца к месту погребения в Эскориале, юноша решился на смелый шаг, дабы окончательно испытать свою судьбу.
Однажды, придя в обитель отцов Общества Иисусова, он объявил бывшему с ним младшему брату Родольфо и слугам, чтобы те возвращались домой, ибо сам он решил остаться здесь навсегда. Видя его непреклонность, те после долгих и тщетных просьб вернулись и обо всем доложили маркизу. Дон Ферранте, прикованный к постели жестоким приступом подагры, услышав столь неожиданную весть, немедля отправил к сыну своего советника, доктора Саллюстио Петрочени из Кастильоне, с приказом немедленно вернуться домой.
Алоизий же отвечал: «То, что должно совершиться завтра, вполне можно сделать и сегодня», – и просил передать отцу, чтобы тот не лишал его радости пребывания в этом святом месте. Маркиз, выслушав ответ, возразил, что подобный самовольный уход — позор для его имени и повод для пересудов при всем дворе. Он вновь велел передать сыну, чтобы тот во что бы то ни стало вернулся; и Алоизий, храня послушание родителю, повиновался и возвратился домой.
На следующий день маркиз встретился с генералом ордена Франческо Гонзага, о котором говорилось выше. Ссылаясь на узы крови и давнюю дружбу, дон Ферранте умолял его о содействии. Маркиз сокрушался, какой невосполнимый урон понесет его дом и всё государство, лишившись столь мудрого наследника, который по своей рассудительности и благочестию мог бы стать образцовым правителем. Он просил генерала отговорить Алоизия от вступления в Орден и убедить сына, что служить Богу можно и в миру, не оставляя своего высокого звания.
Отец генерал смиренно просил простить его, ответив, что ни монашеский обет, ни совесть не позволяют ему взяться за такое поручение. Тогда маркиз стал настаивать: пусть генерал хотя бы склонит Алоизия не принимать иноческое облачение в Испании, а вернуться вместе с семьей в Италию. Дон Ферранте клятвенно обещал, что на родине даст сыну полную свободу поступить так, как тот пожелает.
Тут отец генерал вспомнил собственный путь: когда он сам, пребывая при том же мадридском дворе, решил стать францисканцем, родные всячески пытались увезти его в Италию, надеясь там отвратить от этого намерения. Он тогда не уступил и принял постриг в Испании. Помня об этом, генерал признался маркизу, что испытывает некоторую неловкость, предлагая подобное Алоизию, однако все же согласился переговорить с ним.
В беседе с отроком генерал честно пересказал просьбы маркиза и свои ответы, добавив: «По правде говоря, Алоизий, совесть моя неспокойна, когда я передаю тебе это, даже при том, что господин маркиз обещает дать тебе в Италии полную волю».
Благочестивый юноша, надеясь, что отец сдержит слово тотчас по прибытии домой, ответил генералу, что с радостью готов исполнить желание родителя. В этой отсрочке он не видел для себя опасности, ибо столь ясно прозревал всё грядущее и был столь тверд в своем намерении, что по благодати Божией почитал свою решимость неизменной и ничего не страшился. Отец генерал передал этот ответ маркизу, и на том обе стороны пришли к согласию.
_______
1 Под «босыми отцами» (Padri Scalzi) в Испании того времени подразумевался Орден меньших братьев-дискальцеатов (лат. Ordo Fratrum Minorum Discalceatorum), более известный как алькантаринцы. Это была одна из самых строгих ветвей францисканского ордена, возникшая в результате реформы, которую в XVI веке возглавил св. Петр Алькантарский. Он был духовным наставником св. Терезы Авильской и славился невероятным аскетизмом. Алькантаринцы стремились вернуться к первоначальной суровости правил св. Франциска. Они жили в крайней нищете, носили очень грубые, короткие рясы, круглый год ходили босиком (или в простых деревянных сандалиях на босу ногу) и соблюдали строжайшие посты. Чепари вполне справедливо сравнивает их с итальянскими капуцинами. В те годы именно капуцины в Италии и алькантаринцы в Испании воплощали собой идеал «реформированного францисканства» — наиболее радикального отречения от мира и возврата к евангельской простоте.
2 В истории духовности это знаменитое «парадоксальное» наставление закрепилось именно за святым Филиппом Нери (1515–1595). Он часто советовал юношам, искавшим иночества, выбирать не тот орден, где дисциплина на высоте, а тот, где она пришла в упадок, чтобы личным подвигом послужить его обновлению.
ГЛАВА X. О том, как Алоизий вернулся в Италию, и о испытаниях, коим подверглось его призвание
В 1584 году господин Джованни Андреа Дориа, незадолго до того получивший от Католического короля адмиральское звание, должен был отплыть на галерах из Испании в Италию, и маркиз дон Ферранте решил вернуться на родину на тех судах вместе с супругой и детьми. Когда пришло время садиться на корабль, к ним присоединился и отец-генерал Гонзага, завершивший свои дела и визитацию в Испании.
Невозможно передать, какой великой удачей почитал Алоизий возможность находиться в обществе столь достойного мужа. Всякий раз, взирая на него, юноша видел перед собой живой и зримый образ монашеского совершенства и строгого соблюдения устава. Позже Алоизий сам рассказывал мне, как прилежно он наблюдал за каждым действием генерала, стремясь почерпнуть для себя духовную пользу. Глубокая добродетель и образцовое житие этого мужа открыли Алоизию человека, воистину достойного своего высокого имени и звания главы обсервантов.
То, сколь верное суждение составил об отце Франческо юноша, стало очевидным позже, когда тот был возведен в епископское достоинство — сначала в Чефалу на Сицилии, а затем и в Мантуе. В этом сане он всегда вел столь святую жизнь, что, по общему признанию всех знавших его, шел по стопам святителей древности. Он заслуживает того, чтобы служить образцом для всех иноков, призываемых из монастырской тишины к церковному правлению; я бы охотно поведал об этом пространнее, если бы не опасался задеть скромность этого достойного владыки, который еще жив, пока я пишу эти строки.
В таком благочестивом общении Алоизий с великой радостью провел всё время морского пути. Они беседовали то о различных местах Священного Писания, то о иных предметах духовных; юноша поверял генералу те трудные вопросы о внутренней жизни, что занимали его. В июле того же года они прибыли в Италию; Алоизию в ту пору уже исполнилось шестнадцать лет и четыре месяца.
Алоизий ожидал, что маркиз, его отец, тотчас даст ему дозволение исполнить заветное желание; однако дон Ферранте прежде вознамерился отправить его вместе с братом Родольфо к итальянским князьям и герцогам с посольством от своего имени. Маркиз питал надежду, что светский блеск и придворная суета мало-помалу отвратят сына от помыслов о монашестве.
Алоизий отправился в путь с братом и многочисленной свитой, посетив всех владетельных государей Италии. Родольфо, еще отрок, был облачен с пышностью, подобающей его званию; добрый же Алоизий носил лишь простое платье из черной саетты и чуждался всего, что несло на себе отпечаток мирской суеты. Маркиз велел изготовить для него великолепные одежды, почти сплошь покрытые золотым шитьем, дабы сын предстал в них перед инфантой Испанской, герцогиней Савойской, во время её приезда в Италию, однако Алоизий остался непреклонен и ни разу не согласился надеть их.
В Кастильоне произошел и другой случай, достойный упоминания: Алоизий носил совершенно изорванные чулки, тщательно прикрывая их плащом, дабы домашние не заметили этого и не принудили его сменить их. Однажды, когда он поднимался по лестнице, у него из рук выпали четки. Когда Алоизий наклонился, чтобы поднять их, воспитатель, шедший следом, увидел сквозь прорехи кожу. «О, синьор Алоизий, что же вы делаете? — воскликнул он. — Неужто вы не видите, что бесчестите себя и свой дом?» Он велел юноше тотчас переодеться; тот не посмел возразить, лишь опасаясь, как бы воспитатель не донес маркизу.
В пути Алоизий всегда пребывал либо в устной молитве, либо в созерцании, никогда не оставляя обычных своих постов и вечернего правила. Прибывая на постоялые дворы, он прежде всего уединялся в покое и искал взором образ Распятия, дабы склонить пред ним колени. Если же образа не находилось, он углем или чернилами рисовал крест на листе бумаги и, преклонив пред ним колени, проводил час или более в молитве и прочих духовных трудах.
В городах же, где были обители или коллегии Общества Иисусова, он, исполнив долг перед государями, неизменно навещал отцов. Первым делом, входя в коллегию, он направлялся прямо в храм поклониться Пресвятым Тайнам, а затем, если время позволяло, беседовал с иноками.
Во время визита Алоизия к герцогу Савойскому произошли два случая, достойных упоминания. Первый из них случился в Турине, где юноша остановился во дворце своего сородича — сиятельного вельможи Джироламо делла Ровере (ставшего впоследствии кардиналом). Однажды Алоизий находился в некоем покое в окружении множества молодых дворян, среди которых был и старец лет семидесяти. Сей почтенный по годам человек завел речи, мало сообразные с благопристойностью.
Алоизий, возмутившись духом, открыто и твердо сказал ему: «Неужто человеку вашего звания и преклонных лет, господин мой, не стыдно вести подобные беседы в присутствии молодых людей? Это не что иное, как соблазн и дурной пример, ибо, по слову св. Павла, «corrumpunt mores bonos colloquia prava» (1 Кор 15:33; Вульг. “…худые сообщества развращают добрые нравы“)».
Сказав это, он взял духовную книгу и удалился в другую комнату, подальше от того общества, всем своим видом выказывая глубокое негодование. Слова эти повергли старца в великое смущение, остальные же получили глубокое назидание, видя столь мужественный и благородный поступок юноши.
Вторым событием, заслуживающим упоминания, стал приезд его дяди, господина Эрколе Тана, родного брата госпожи маркизы. Узнав о прибытии племянника в Турин, он навестил его и упросил вместе с братом отправиться в Кьери, дабы навестить родных, с которыми Алоизий еще не был знаком. Юноша принял приглашение. Господин Эрколе, желая оказать почтение знатным племянникам, устроил празднество с танцами. Алоизий всячески пытался избежать участия в нем, но в конце концов уступил уговорам многих, твердивших, что праздник устроили исключительно ради него и по великой радости по случаю встречи.
Он вошел в покой, где уже собралось множество господ и дам, предварительно условившись, что будет лишь присутствовать, но участвовать в танцах не станет. Однако едва он занял место, как одна из знатных дам подошла к нему и пригласила на танец. Алоизий, не промолвив ни слова и сделав вид, будто ему нужно ненадолго отлучиться, тотчас покинул залу и более в нее не возвращался.
Спустя некоторое время господин Эрколе отправился искать племянника, но долго не мог его обнаружить. Наконец, проходя по какому-то делу через комнату слуг, он увидел, что Алоизий укрылся в углу между стеною и кроватью. Там, преклонив колени, он пребывал в глубокой молитве. Получив изрядный урок благочестия, дядя не дерзнул нарушить молитвенный покой отрока и тихо удалился, оставив его наедине с Богом.
ГЛАВА XI. О новых испытаниях, коим подвергся Алоизий в Кастильоне, и о том, как он наконец получил от отца дозволение вступить в Орден
Завершив поездки по дворам, Алоизий вернулся в Кастильоне. Он был совершенно уверен, что маркиз теперь сдержит обещание и даст ему благословение, однако жестоко обманулся в своих надеждах. Отец и слышать не желал об уходе сына; он пускал в ход всевозможные ухищрения, дабы отвратить его от этого намерения. Дон Ферранте никак не мог поверить в истинность его призвания, полагая, что перед ним лишь пылкое юношеское рвение, которое со временем неизбежно угаснет.
Вслед за отцом к попыткам поколебать волю юноши присоединились и другие знатные особы, движимые родственными чувствами и искренней любовью к нему. Первым был светлейший Гульельмо, герцог Мантуи, всегда питавший к Алоизию особую нежность. Он отправил в Кастильоне красноречивого епископа с поручением внушить юноше, что если светская жизнь стала ему в тягость, то пусть он примет духовный сан, оставаясь в миру.
Посланник убеждал Алоизия, что на этом поприще он сможет послужить вящей славе Божией и благу ближних с гораздо большим успехом, нежели в монастырских стенах. Епископ приводил в пример святых мужей древности и наших дней — таких как сиятельный кардинал Карл Борромео и другие, кои, будучи облечены высоким достоинством, принесли Церкви больше пользы, чем многие иноки. В конце он объявил, что герцог обещает свое покровительство и готов приложить все силы для продвижения Алоизия к вершинам церковной иерархии.
Епископ говорил весьма убедительно, подкрепляя свои слова вескими доводами, на которые Алоизий ответил с великим благоразумием. Он просил передать Его Высочеству глубокую благодарность за ту неизменную любовь, что породила столь щедрое предложение. Однако юноша добавил: раз он уже отказался от всякой помощи и преимуществ, которые мог бы получить от своего рода, то столь же решительно отказывается и от милостей, предлагаемых герцогом.
— Напротив, — сказал Алоизий, — именно по этой самой причине я и избрал Общество Иисусово, ведь в нем по обету не принимают никаких почестей и званий. Я твердо постановил, что не желаю в этой жизни ничего, кроме Бога (ср. Пс 72:25.)
Второе испытание его решимости последовало со стороны сиятельного господина Альфонсо Гонзага, его дяди, чьи владения в Кастель-Гоффредо Алоизий должен был унаследовать. Альфонсо обратился к племяннику с предложениями, подобными тем, что делал герцог, но получил столь же твердый отказ.
Затем еще одна весьма влиятельная особа из дома Гонзага, исчерпав многие доводы против его намерения, принялась даже поносить Общество Иисусово. Сей господин убеждал Алоизия, что если уж тот твердо решил оставить мир, то пусть хотя бы не вступает к иезуитам, ведь они пребывают в самой гуще мирской суеты. Напротив, он советовал избрать орден, совершенно удаленный от подобных забот, например, капуцинов, картезианцев или им подобные.
Возможно, этот вельможа надеялся, что если Алоизий изменит свой выбор, это даст повод упрекнуть его в непостоянстве и вовсе осудить его призвание. Либо же он полагал, что отговорить юношу от столь строгих уставов со временем будет легче, ссылаясь на их несообразность его силам и хрупкому сложению. Наконец, из других орденов было бы проще со временем вызвать его ради возведения в высокую церковную степень.
Алоизий же кратко возразил, что не видит иного пути, который позволил бы ему столь же решительно удалиться от мира, нежели вступление в Общество. Ибо если под «миром» понимать богатство, то в Обществе соблюдается совершенная бедность, и никто в нем не имеет и не может иметь ничего своего. Если же «мир» — это почести и знатность, то доступ к ним прегражден: обет запрещает домогаться их и принимать даже из рук монархов, за исключением случаев прямого повеления Папы.
Эти ответы заставили того господина умолкнуть, а всем прочим стало ясно: призвание Алоизия непоколебимо.
Маркиз не оставлял надежды и просил других людей испытать твердость Алоизия. В частности, он обратился к монсеньору Джанджакомо Пасторио, архипресвитеру Кастильоне, к чьему слову Алоизий всегда прислушивался с великим почтением. Маркиз умолял его убедить юношу остаться в миру ради управления маркизатом. Однако Алоизий привел столь веские и убедительные доводы, что архипресвитер был вынужден уступить и сам стал убеждать отца в том, что призвание сына — воистину от Бога. С тех пор монсеньор Пасторио, глубоко тронутый тем, что Алоизий поведал ему о своей внутренней жизни, повсюду называл его святым.
Дон Ферранте, всё еще не удовлетворенный этими усилиями, стал настойчиво просить одного своего друга — монаха, который в то время был знаменитейшим проповедником в Италии (а скончался позже в сане епископа), заклиная его, ради их дружбы, совершить решительное «нападение» на Алоизия и любыми способами отвратить его от иноческого пути. И хотя тот отец взялся за это дело неохотно, он не смог отказать маркизу и исполнил поручение со всем прилежанием, пустив в ход всю свою проницательность и красноречие.
Однако и он не преуспел. Позже, желая восславить стойкость юноши в беседе с одним из влиятельнейших кардиналов, проповедник сказал так: «Меня заставили исполнять роль искусителя перед этим юношей. И раз уж я должен был это сделать, я приложил всё свое мастерство и умение. Но я ничего не добился: он стоит столь твердо и непоколебимо, что сокрушить его волю невозможно».
Несмотря на всё это, маркиз не оставлял надежды, что под напором стольких увещеваний воля сына хоть в чем-то смягчилась. Желая окончательно в том удостовериться, он однажды, будучи прикован к постели жестоким приступом подагры, призвал Алоизия к себе и спросил, каковы его нынешние намерения. Алоизий ответил со всем почтением, но и со всей прямотой: намерением его было и остается служение Богу в помянутом выше Обществе. Эти слова привели маркиза в неописуемую ярость. С суровым лицом, осыпая сына колкими и горькими упреками, он прогнал его, велев немедленно уйти с глаз долой.
Алоизий, приняв эти слова как прямое повеление, тотчас удалился в монастырь братьев-обсервантов, именуемый Санта-Мария, что примерно в миле от Кастильоне. Обитель сия расположена за живописным и приятным озером, образованным искусными запрудами для вод, стекающих с окрестных холмов. Место это исстари славилось необычайной красотой, о чем и ныне свидетельствует полуподземный покой, украшенный древними мозаиками, и прозрачный источник целебных вод. Эти воды по древним подземным каналам подведены к покоям, которые некогда маркиз дон Ферранте построил как место уединения для себя и своих сыновей; там они наполняют прозрачный источник, дарящий дивное отдохновение.
Именно в этих покоях и укрылся святой Алоизий. Велев перенести туда кровать, книги и прочую скромную утварь, он начал вести там жизнь в строжайшем затворе. По нескольку раз на дню он бичевал себя и всё время проводил в молитве; и никто из домашних не осмеливался заговорить об этом с маркизом, дабы не вызвать у него нового приступа гнева.
Спустя несколько дней маркиз, всё еще томимый недугом, спросил, где Алоизий. Узнав, что сын находится в упомянутом убежище, он велел немедленно его призвать. Когда юноша вошел в покои отца, тот в великом гневе осыпал его горькими словами, порицая за то, что он посмел самовольно покинуть дом. В этом поступке маркиз усматривал лишь новое и вящее пренебрежение к своей воле.
Алоизий же со всяким миром и почтением отвечал, что ушел лишь потому, что желал делом явить свое послушание: ведь отец сам повелел ему уйти с глаз долой. В ответ маркиз разразился новыми угрозами и велел сыну немедленно отправляться к себе. Алоизий, склонив голову, лишь промолвил: «Иду по послушанию».
Оказавшись в своей комнате, он запер дверь и, пав на колени перед распятьем, горько и безутешно зарыдал. Он горячо молил Бога даровать ему твердость и мужество в столь великих испытаниях. Затем, обнажив плечи, предался долгому и суровому самобичеванию.
Между тем в душе маркиза боролись природная привязанность к сыну и голос совести: с одной стороны, он не желал гневить Бога, с другой же — не мог и помыслить о том, чтобы расстаться с первенцем, столь нежно им любимым и наделенным всяческими достоинствами. Опасаясь, что Алоизий был слишком глубоко уязвлен его суровым выговором, дон Ферранте призвал управителя города, ожидавшего в приемной. Он велел ему пойти и разузнать, что делает юноша.
Подойдя к дверям комнаты Алоизия, управитель встретил камердинера, который сообщил, что господин заперся и просил ни в коем случае не беспокоить его. Но управитель, ссылаясь на волю маркиза, подошел к самой двери и, не имея возможности войти, проделал кинжалом в одной из дверных щелей дырочку. Сквозь нее он увидел, что Алоизий, обнаженный по пояс, стоит коленями на голом полу перед распятием. Юноша горько плакал и бичевал себя.
Потрясенный и глубоко тронутый этим зрелищем, управитель вернулся к маркизу со слезами на глазах. «Сударь мой, — молвил он, — если бы Ваша Светлость видели то, что делает синьор Алоизий, вы бы более не пытались отвратить его от благого намерения стать иноком». Маркиз стал расспрашивать, что именно он видел и почему так плачет, на что управитель ответил: «Сударь, я видел вашего сына в таком состоянии, что любой бы залился слезами». Он подробно описал увиденное, к великому изумлению маркиза, которому трудно было в это поверить.
На следующий день маркиз, терзаемый всё тем же недугом, велел беспромедлительно принести себя в кресле к дверям комнаты Алоизия — она находилась на одном этаже с его покоями. Сквозь то же отверстие он увидел, что сын его вновь проливает слезы и бичует себя. Увиденное так потрясло дона Ферранте, что он долго стоял в оцепенении, словно вне себя. Наконец, скрыв свои чувства, он велел громко постучать в дверь. Войдя в комнату вместе с маркизой, он увидел, что пол окроплен каплями крови, а то место, где Алоизий преклонял колени, было настолько влажным от слез, словно его нарочно полили водой (ср. Пс 6:7).
Потрясенный этим зрелищем и вняв настойчивым мольбам, коими сын неустанно осаждал его, маркиз наконец склонился к тому, чтобы дать свое дозволение. Он написал в Рим своему двоюродному брату, господину Шипионе Гонзага (в ту пору Патриарху Иерусалимскому, а впоследствии — кардиналу Святой Церкви), прося его объявить достопочтенному Отцу Генералу Общества Иисусова — коим тогда был отец Клаудио Аквавива, сын герцога Атри, — что он предает в его руки своего первенца.
В письме дон Ферранте прибавил, что отдает «самое дорогое для него сокровище и величайшую надежду, какую он имел в этом мире». Также маркиз спрашивал, где Его преподобию будет угодно, чтобы юноша начал свое послушание. Отец Генерал ответил так, как подобало в столь важном случае; местом же прохождения новициата он по многим соображениям определил Рим.
Узнав сию счастливую весть, Алоизий преисполнился несказанной радости. Не в силах сдержать ликования, он тотчас написал Отцу Генералу, благодаря его за столь великое благодеяние. И так как он чувствовал, что никакие изъявления признательности не способны выразить глубину его любви, он в этом письме совершил полное приношение самого себя, без остатка вверяя всё свое существо Обществу. Отец Генерал с особой теплотой принял это послание и ответил, что принимает Алоизия как сына и с нетерпением ждет его.
Вслед за тем начались переговоры об отречении от маркизата. Как уже упоминалось, Алоизий был официально утвержден Императором в правах наследника. Маркиз желал, чтобы он уступил эти права младшему брату Родольфо, и Алоизий с величайшей готовностью согласился на это. Он всячески торопил оформление бумаг и предоставил родным самим составить текст отречения, уверяя, что примет любое решение отца. Единственным его желанием было поскорее покончить с мирскими делами, дабы беспрепятственно устремиться к иноческой жизни.
В итоге была выработана следующая формула: Алоизий полностью отказывался от всякой власти и юрисдикции в своем маркизате, а равно и от права наследования иных феодов, которые могли бы ему перейти. На личные нужды он получал единовременно две тысячи скудо, а на время дальнейшей жизни ему полагалось содержание в четыреста скудо ежегодно1.
Этот документ был представлен на рассмотрение правоведам и Сенату Милана, дабы исключить в будущем всякие сомнения или тяжбы. Наконец, бумаги отправили ко двору Императора для Высочайшего утверждения, ибо без согласия Его Императорского Величества передача власти была невозможна — все владения этих господ считались свободными имперскими феодами.
В том, чтобы утвердить отречение при дворе кесаря, неоценимое содействие оказала светлейшая донна Элеонора Австрийская, герцогиня Мантуи. Алоизий усердно просил её о покровительстве, зная, что она охотно содействует в подобных делах и всегда готова явить милость. О её участии в этом деле можно прочесть и в изданном жизнеописании самой герцогини (часть III, глава 5), где приводятся следующие слова:
«Случилось так, что один знатный юноша, первенец и наследный маркиз, коего Бог призвал оставить мир, не мог исполнить свое святое намерение без соизволения Императора на передачу феода младшему брату. Элеонора, к которой обратились за помощью, взвесив все обстоятельства и узнав о высоких достоинствах того, кто жаждал отречься от мира, не только укрепила его в божественном призвании, но и со всем жаром написала об этом Императору Рудольфу II, своему племяннику. Она добилась всего, чего желала; благодаря этому святое стремление юноши исполнилось. Спустя несколько лет этот молодой инок, проведший свою жизнь в величайшей святости, отошел в обители небесные для вечной славы».
______
1 В Италии XVI в. 400 скудо в год — это весьма солидное содержание для частного лица. В те времена квалифицированный ремесленник или мелкий чиновник в Италии зарабатывал в среднем от 50 до 100 скудо в год. Таким образом, ежегодная выплата Алоизия в 4-6 раз превышала годовой доход человека «среднего класса». На 400 скудо можно было безбедно жить в городе, снимать приличный дом и содержать 2–3 слуг. Поскольку же св. Алоизий приносил обет бедности, эти деньги фактически шли в распоряжение ордена на его содержание (питание, одежду, книги) и на благотворительность. Для монашеского быта это была более чем достаточная, даже избыточная сумма. Кроме того, 2000 скудо единовременно — это был крупный капитал: на такую сумму в конце XVI века можно было купить небольшое поместье, доходную ферму или скромный городской дворец (palazzetto). Впрочем, стоит вспомнить, что маркиз Ферранте проиграл 6000 скудо за один вечер: то есть за одну ночь игры отец «спустил» сумму, равную 15 годам содержания своего сына.
ГЛАВА XII. О том, как святой Алоизий был отправлен по делам в Милан, и о том, что с ним там происходило
Пока тянулось ожидание императорского согласия на отречение, у маркиза в Милане открылись важные государственные дела. Поскольку сам он из-за обострившейся подагры поехать не мог, то решил отправить туда Алоизия, на чье благоразумие и рассудительность во всем полагался. И не без причины: дон Ферранте уже не раз поручал сыну переговоры с различными государями, и тот неизменно вел и завершал дела к полному его удовлетворению.
Алоизий отправился в путь, исполняя волю отца. Дела заставили его пробыть в Милане около восьми или девяти месяцев. Несмотря на то что поручения были весьма сложными и запутанными, он благодаря своей проницательности и умению довел их до того исхода, коего желал маркиз. Но и это время не было для него потерянным: изучив в Испании логику (о чем уже говорилось), он в Милане, в иезуитской коллегии Брера, приступил к изучению физики. Обладая блестящим умом и выдающимся суждением, он сделал в этой науке немалые успехи.
Ежедневно, утром и вечером, он присутствовал на занятиях. Если же дела мешали ему быть в коллегии, он просил записывать лекцию, дабы изучить ее дома. Когда же устраивались диспуты, он не только охотно их посещал, но и сам выступал с доводами или защищал тезисы наравне с прочими школярами, не желая для себя никаких исключений. И хотя в ученых спорах он выказывал всю остроту своего разума, делал он это с такой скромностью, что (как свидетельствовал его учитель) из уст его никогда не исходило неосторожного слова, и ни в жестах, ни в речах он не выказывал и тени юношеского легкомыслия. Эта редкая скромность и благопристойность делали его любезным в глазах каждого.
Сверх того, в той же коллегии он ежедневно слушал лекцию по математике. Поскольку учитель не диктовал её, Алоизий, боясь забыть услышанное, по возвращении домой тотчас повторял урок своему камердинеру. Делал он это с такой легкостью, ясностью и необычайной верностью памяти, что когда позже в Кастильоне этот камердинер (хранивший записи как святыню) показал их мне, я был поражен: Алоизий не забыл ни одного доказательства, не исказил ни одного числа, меры или чертежа, в точности передав все термины, коими полна сия наука.
В коллегию он обычно ходил пешком, хотя в доме всегда были кони. Одевался весьма просто — во всё черное, в платье из флорентийской раши1, не носил шпаги; и пока шел по улице, не обменивался ни словом ни с кем из сопровождавших его слуг, пребывая в глубокой внутренней собранности.
Во всё время пребывания в Милане единственным его отдохновением было общение с отцами Общества Иисусова. Почти всё время, остававшееся от государственных дел, он проводил в коллегии, беседуя то с одним, то с другим священником о науках или о предметах духовных. Его учитель философии примечал, что в разговорах с клириками (да и со светскими людьми, наделенными властью) Алоизий выказывал столь глубокое почтение, что неизменно держал глаза опущенными и лишь изредка дерзал взглянуть собеседнику в лицо.
Он искал общения не только со священниками или школярами, но охотно беседовал и с братьями-помощниками, а в особенности с привратником коллегии. Алоизий почитал за великую для себя милость, когда тот, уходя позвать кого-то из отцов, порой оставлял ключи от ворот в его руках. В такие мгновения юноша предавался невинной радости, воображая, будто он уже принят в Общество и несет в нем свое первое послушание.
Зная, что по четвергам (если на неделю не выпадало праздника) занятий не бывает и отцы коллегии обычно отправляются для отдыха на загородную виллу Гизольфа, что в полутора милях за воротами Порта Комазина, Алоизий поутру пораньше отправлялся в ту сторону. Оставив слуг позади, он в одиночестве гулял по дороге, то читая духовные книги и предаваясь размышлениям, то собирая весенние фиалки. Едва завидев идущих по пути иезуитов, он почтительно их приветствовал, а затем шел поодаль вслед за ними, не сводя с них глаз, пока те не скрывались из виду. Одна лишь близость этих мужей даровала ему такое утешение, словно он зрел ангелов райских. В душе он называл их блаженными, ибо ничто не препятствовало им служить Богу так, как жаждал служить и он сам. Когда же отцы входили в ворота виллы, он поворачивал назад, надеясь встретить других, и возвращался домой в полном сердечном сокрушении и радости.
В дни карнавала он ежедневно приходил в коллегию, дабы избежать мирских зрелищ и побеседовать о делах божественных. Он говаривал, что единственное желанное для него зрелище — это сами отцы Общества; пребывание в их кругу было ему милее всего, что есть в подлунном мире. О суетных же забавах мира он неизменно отзывался с таким презрением, что по одной его интонации чувствовалось, сколь ничтожны они в его глазах.
Однажды в дни карнавала в Милане устроили блистательный турнир, на который собрался весь город. Особенно старались выделиться молодые дворяне: каждый выезжал на породистом скакуне в самом богатом убранстве, какое мог себе позволить. Алоизий же, желая еще решительнее попрать мирскую суету и явить пример публичного смирения, решил предстать на празднестве в совершенно ином виде.
Хотя в его конюшнях всегда стояли отборные кони, и по обычаю вслед за ним неизменно вели скакуна под бархатной попоной, в тот день он, вопреки всяким ожиданиям, выехал на низеньком старом муле. Сопровождаемый лишь двумя слугами, он проследовал по улицам, где теснились нарядные всадники, и так Алоизий столь же явно посмеялся над тщеславием света, в какой мере свет мог потешиться над его нищетой. Многие иноки, наблюдавшие это, исполнились великого утешения и почерпнули в его примере глубокое духовное назидание.
В делах благочестия он неизменно следовал заведенному правилу, никогда не оставляя духовных размышлений. Он часто и с охотой посещал святые места, в особенности же храм Мадонны ди Сан-Чельсо, куда в ту пору из-за множества явленных там чудес стекалось великое множество народа. Каждое воскресенье и во все праздничные дни он причащался в иезуитской церкви Сан-Феделе. Делал он это с таким глубоким смирением и набожностью, что всякий взиравший на него проникался благоговением; казалось, сам его облик дышал святостью.
Один из отцов Общества, проповедовавший в ту пору в этом храме, свидетельствовал: когда во время проповеди он желал обрести вящий жар и рвение, то переводил взор на Алоизия. Юноша всегда внимал его поучениям, располагаясь прямо перед кафедрой. Одного вида Алоизия было довольно, чтобы проповедник почувствовал глубокое внутреннее волнение и умиление — так взирают на великую святыню. Столь высоко уже тогда все чтили его добродетель.
_______
1 Раша (rascia) — вид плотной и грубой шерстяной ткани саржевого переплетения. Считается, что слово происходит от названия сербской области Рашка, откуда эта ткань первоначально ввозилась в Италию. В XVI веке Флоренция была знаменита производством своей «раши». Хотя это была шерсть, флорентийская выделка считалась очень качественной, прочной и имела характерный благородный, но строгий вид. Для молодого князя выбор одежды из раши вместо шелка, парчи или тончайшего сукна был программным жестом: костюмы из этой ткани часто носили ученые, юристы, чиновники или небогатые дворяне. Выбрав черную рашу и отказавшись от шпаги, Алоизий Гонзага внешне уподобился простому студенту или клирику, подчеркивая свой внутренний разрыв с миром придворной роскоши и военного сословия.
ГЛАВА XIII. О том, как маркиз, получив согласие Императора на отречение Алоизия, вновь подверг испытанию волю сына, и о победе последнего
К тому времени уже прибыло известие о согласии Императора на отречение; Алоизию же исполнилось полных семнадцать лет. Со дня на день он ожидал от отца вызова в Кастильоне, дабы, обретя наконец свободу, устремиться под кров святого Ордена. Но внезапно поднялась новая буря, которая, едва он приблизился к гавани, вновь отбросила его в открытое море.
Маркиз решил самолично отправиться в Милан. С одной стороны, он надеялся, что Алоизий за время долгого ожидания мог поостыть в своем первоначальном намерении, с другой же — сама отцовская привязанность и мирские соображения не позволяли ему дать сыну окончательное дозволение. Дон Ферранте желал еще раз испытать волю Алоизия и окончательно удостовериться, от Бога ли исходит столь важное решение юноши.
Прибыв в Милан нежданно, маркиз спросил Алоизия, каковы его помыслы теперь. Обнаружив, что сын стоит в своем намерении тверже, чем когда-либо прежде, дон Ферранте преисполнился великой печали. Выказав сперва негодование и суровость, он затем заговорил с Алоизием ласково, стремясь убедить его, что он, маркиз, не столь дурной христианин, чтобы пытаться оскорбить Бога или противиться Его воле. Однако, внушал он сыну, разум подсказывает, что решение это скорее следствие его собственной прихоти, нежели божественное призвание.
Отец настаивал: и заповеданное Богом почтение к родителям, и сама забота о благе Церкви — всё свидетельствует против его замысла. Используя все доводы, какие только могла подсказать любовь, маркиз доказывал, что уходом в Орден Алоизий принесет разорение своему дому и обречет его на упадок. Он указывал сыну, что при его доброй натуре он и в миру не подвергается опасности отпасть от праведной жизни; напротив, оставаясь в миру, он получит возможность вести жизнь столь же благочестивую, но при этом направлять и удерживать своих подданных в соблюдении закона Божия, наставляя их примером собственного благочестия. Маркиз твердил, что и этот путь — открытая дверь для вхождения в Царство Небесное.
Он напоминал Алоизию о том почтении, доверии и любви, коими уже прониклись к нему подданные, и о том, как они, воздев руки, чают и ожидают его правления. Он напомнил, сколь быстро юноша благодаря своим достоинствам обретал расположение государей, при дворах коих он бывал. Затем маркиз заговорил о нраве младшего брата, Родольфо, которому Алоизий намеревался передать власть: по причине пылкости и незрелости лет тот казался отцу менее способным к управлению и мог совершить немало безрассудств, оставшись в юности на воле и без узды (ср. Сир 30:8).
Наконец, дон Ферранте молвил: «Посмотри на меня, я болен; изнуренный непрестанными приступами подагры, я едва могу двигаться. Мне необходимо, чтобы кто-то разделил со мной бремя правления, что ты мог бы делать уже сейчас. Если же ты вступишь в Орден и оставишь меня, на меня обрушатся дела, коим я не смогу уделять внимания. Я буду раздавлен тяготами и недугом, и ты станешь причиной моей смерти». Сказав это, маркиз разразился горькими слезами, присовокупив и иные слова, исполненные скорби и нежности.
Алоизий, с глубоким смирением выслушав родителя, поблагодарил его за явленную отеческую любовь и заботу. Он отвечал, что прежде уже вдумчиво взвесил все те доводы, о коих ныне говорил маркиз. Юноша признал справедливость отцовских слов и подтвердил: не будь он призван Богом к иному жребию, он счел бы великой несправедливостью пренебречь этими доводами и не посвятить жизнь служению отцу, коему он после Господа обязан более всего. Однако добавил, что, поскольку им движет не прихоть, но послушание Богу, призывающему его к Своему служению, то надлежит уповать, что Господь, Которому всё ведомо и Чей взор проникает во всё сущее (ср. Пс 138:1–4), управит всё по Своему благому изволению — к пользе и их дома, и всего государства. От божественной благости нельзя ожидать иного исхода.
Маркиз, видя, что сын непоколебим в своей вере в божественное призвание, понял: дабы заставить Алоизия отступиться от своего замысла, необходимо прежде поколебать его уверенность в том, что такова воля Господня. Посему он распорядился, чтобы многие достойные мужи — как миряне, так и священнослужители — испытали крепость духа и подлинность призвания юноши. Они должны были убедить его, что истинным служением Богу для него станет управление наследными землями.
В течение многих дней эти люди поочередно беседовали с Алоизием. Желая испытать его стойкость, они со всем доступным им красноречием описывали тяготы иноческой жизни и всячески пытались поколебать его решимость. Однако в конце концов их самих так поразила и восхитила твердость молодого князя, что они единодушно подтвердили маркизу: призвание это воистину от Бога. К сему свидетельству они присовокупили и многие иные похвалы его добродетелям.
Маркиз, выслушав столь многие и согласные между собой свидетельства, решил окончательно удостовериться, воля ли это Божия. Однажды он велел отнести себя в кресле (ибо из-за подагры не мог перемещаться иначе) в церковь Сан-Феделе к отцам Общества Иисусова. Призвав в отдельную комнату одного из отцов, чье имя было весьма славно в том городе, маркиз объявил ему, что в столь важном для него деле, как расставание с сыном-первенцем, он желает довериться его суждению. Дон Ферранте просил священника испытать призвание Алоизия в его присутствии и выдвинуть против него самые веские возражения, какие только подскажут ему мудрость и опыт. Маркиз обещал, что после этого он, насколько возможно, обретет покой.
Иезуит принял это условие. Когда Алоизий предстал перед ними, священник на протяжении целого часа подвергал его строгому испытанию, живописуя самые суровые лишения, способные поколебать человеческую решимость. С особенным жаром он предостерегал юношу против выбора именно Общества Иисусова, описывая все трудности, что ожидают вступающего в сей Орден. Священник вел этот спор с таким пылом, словно сам был убежден в своих возражениях.
Алоизий же (как он сам рассказывал мне позже, уже в Ордене), видя почтение и доверие, кои все питали к этому отцу, на мгновение погрузился в глубокое раздумье. Никто прежде не испытывал его столь сурово и не выдвигал против него столь решительных доводов. Однако он отвечал на все вопросы с необычайной прямотой и ясностью. Он разрешил все сомнения, опираясь не только на доводы разума, но и на авторитет Священного Писания и Учителей Церкви. Священник не только получил назидание, но и был глубоко поражен тем, насколько твердо Алоизий обосновал свое призвание. Видя его познания в Писании, отец даже подумал, не читал ли юноша рассуждения св. Фомы о монашеских орденах в «Сумме теологии» — столь точными и глубокими были его ответы.
В конце концов священник в изумлении воскликнул: «Синьор Алоизий, вы правы! Воистину, всё именно так, как вы изволили сказать; в том не может быть сомнения, и я обрел великое назидание и покой». Эти слова принесли юноше великое утешение, ибо он понял: суровость отца была лишь испытанием. В итоге и сам маркиз признал себя побежденным и, убедившись, что здесь налицо великое призвание от Бога, принялся рассказывать священнику о святой жизни, которую Алоизий вел с самого детства, и торжественно пообещал дозволить ему вступить в Орден.
Спустя несколько дней они отбыли в Кастильоне. Маркиз позволил сыну побыть в Милане еще немного, дабы завершить некие дела, а Алоизий торопился с их исполнением изо всех сил, ибо каждая минута пребывания в миру казалась ему вечностью — столь сильно он жаждал укрыться от его опасностей в тишине обители (ср. Пс 54:7).
ГЛАВА XIV. О том, как святой Алоизий отправился сперва в Мантую для совершения духовных упражнений, а затем в Кастильоне
Приближалось время возвращения в Кастильоне. Помня о том, что произошло в Милане, Алоизий предположил, что ему предстоит выдержать еще не одну бурю. Посему, прежде чем покинуть Милан, он написал Отцу Генералу Общества Иисусова исполненное пламенного рвения письмо. В нем он поведал о своих злоключениях и просил совета, как поступить. Особенно же юношу заботило следующее: если маркиз вновь попытается воспрепятствовать его уходу или станет намеренно затягивать дело, не дозволит ли Его Преподобие ему тайно покинуть дом и укрыться в одной из обителей Общества без согласия отца? Ведь теперь уже ни для кого не оставалось сомнений, что призвание его — воистину от Бога.
Отец Генерал, хотя и питал к юноше великое сострадание и сознавал, в какой опасности тот находится, всё же не счел возможным допустить подобный шаг без доброго согласия маркиза. Он ответил Алоизию, что надлежит любым способом стремиться к получению отцовского благословения. По мнению Генерала, такой путь, несомненно, послужит к вящей славе Божией, к пользе самого Алоизия и всего Общества Иисусова.
Алоизий смиренно внял сему совету. Покинув Милан, он не поехал сразу в Кастильоне, но направился в Мантую. Там отчасти ради собственного духовного утешения, отчасти же дабы еще более утвердиться в призвании и укрепить дух против грядущих посягательств, коих он столь опасался, Алоизий постановил совершить «Духовные упражнения» св. Игнатия в коллегии Общества.
Шел июль 1585 года. В ту пору в Мантуе со дня на день ожидали приезда японских послов. Эти знатные мужи проделали путь из столь дальних краев в Рим, дабы засвидетельствовать почтение Престолу святого Петра и изъявить послушание Верховному Понтифику, Викарию Христа на земле, от имени своих государей и верного народа той земли. Завершив свое посольство сперва при Папе Григории XIII, а затем и при его преемнике Сиксте V, они возвращались на родину через Лорето и Ломбардию. Герцог Гульельмо и принц дон Винченцо приняли их в Мантуе с царским великолепием и высочайшими почестями.
Со всех сторон стекался народ, дабы поглазеть на пышные приготовления и празднества, а более всего — на самих послов, чей необычайный вид повергал зрителей в изумление и побуждал возносить небесам тысячи благословений. Алоизий же, нимало не заботясь о зрелищах, предпочел совершенное уединение. Несмотря на палящий летний зной, он на две или три недели затворился в тесной каморке коллегии, посвящая всё время пламенной молитве и святым размышлениям. Он не позволял себе праздности ни на мгновение: либо молился устами и сердцем, либо читал духовные книги. Питался он в те дни столь скудно, что, казалось, вовсе ничего не вкушал; слуги, приносившие ему обед, дивились, как он еще находит силы поддерживать жизнь.
Упражнения преподавал ему один из отцов Общества Иисусова — человек, весьма опытный в делах духовных, двадцать пять лет бывший ректором и учителем новициев в венецианской провинции. Ему Алоизий с глубоким сокрушением и благоговением принес генеральную исповедь за всю свою жизнь. Священник получил великое назидание и был поражен редкими добродетелями юноши, о чем он позже свидетельствовал под присягой перед викарием епископа Реджо.
На вопрос о том, вел ли Алоизий жизнь совершенную, отец ответил: «Да, сударь, я знаю это не только по рассказам собратьев, но прежде всего от добродетельного юноши, его камердинера, который был ему и сотоварищем по учению. От него я слышал о великих подвигах покаяния, об уединении и святой жизни, кои вел сей молодой князь. Но еще лучше я узнал это из личного общения, когда преподавал ему наши «Духовные упражнения», дабы окончательно испытать его призвание, как того желал маркиз, его отец. Я принимал его генеральную исповедь, и сколько бы ни размышлял об этом впоследствии, я не нахожу в ней ничего, что мог бы признать за смертный грех. Напротив, всё в ней было удивительным свидетельством святой и добродетельной жизни. В моей душе навсегда запечатлелось убеждение в его великой святости, невинности и чистоте; и именно так я всегда о нем отзывался».
Когда первый наставник в силу неких обстоятельств был вынужден покинуть коллегию, завершать упражнения с Алоизием остался другой отец, которому юноша также не раз исповедовался. Сей священник впоследствии под присягой свидетельствовал, что был глубоко поражен исключительной добротой, чистотой, набожностью и смирением юноши, а равно и его тягой к умерщвлению плоти (ср. Кол 3:5) и иным добродетелям.
В то же время Алоизию представили Конституции и Правила Общества Иисусова. Внимательно прочтя их, он признался, что не находит в них ничего трудного для себя. Перед самым отъездом он попросил список тем для размышлений о Страстях Господних, дабы иметь возможность продолжать эти занятия и вне стен коллегии. Наконец он возвратился в Кастильоне.
Едва прибыв домой, Алоизий вознамерился безотлагательно ходатайствовать перед отцом о скорейшем завершении дел; однако, не желая раздражать маркиза, решил выждать несколько дней, надеясь, что тот сам заведет об этом речь. Между тем он вел столь строгий и богомольный образ жизни, что вызывал благоговейное изумление у всех домочадцев и подданных.
Покидая замок, он неизменно шел с опущенным взором, лишь изредка поднимая глаза, дабы ответить на почтительные приветствия подданных; в этом он проявлял изысканную учтивость, почти всегда оставаясь с непокрытой головой. Когда он направлялся в храм к мессе, для него и его младшего брата всегда устраивали почетное место, устланное коврами и украшенное бархатными подушками. Родольфо, сообразно своему званию, занимал это место, Алоизий же ни в церкви, ни дома никогда не соглашался на подобную роскошь. Он опускался на колени прямо на голый пол и пребывал в полной неподвижности по многу часов, не поднимая глаз — сперва внимая литургии, а затем читая оффиций или предаваясь умной молитве.
В праздничные же и воскресные дни, неизменно причастившись, он пребывал в благодарении столь долго, что брат его Родольфо успевал уйти, совершить прогулку и, вернувшись, заставал Алоизия всё на том же месте в молитве. На вечернях он также никогда не садился, но неизменно пребывал на коленях, подавая пример высокого благочестия всем присутствующим.
Дома он держал свои обычные посты и молитвенные правила, оставаясь по большей части в одиночестве у себя в покоях и соблюдая совершенное безмолвие. Случалось, что целыми днями он не нарушал глубокого безмолвия, не проронив ни единого слова; если же и говорил, то лишь о делах необходимых или духовных. Он сам позже признавался нам в Ордене, что за один день в иночестве он произносил больше слов, чем в миру за долгие месяцы. Он говаривал, что если ему когда-нибудь доведется вернуться в родные края, то он вынужден будет совершенно изменить образ жизни и стать гораздо строже к себе, дабы не соблазнить знавших его в миру: им могло бы показаться, будто в Ордене он стал более волен в речах. И это при том, что в Ордене он всегда был ревностным хранителем безмолвия и прерывал его лишь тогда, когда настоятели, желая отвлечь его от непрестанного умственного напряжения, приказывали ему заговорить.
Свои телесные подвиги он довел до такой крайности, что от изнеможения едва держался на ногах. В этом он, несомненно, переступил меру, увлеченный своим рвением; однако юноша полагал это допустимым, а не имея духовного наставника, следовал лишь тому, что внушал ему сердечный пыл. Посему госпожа маркиза, его матушка, приводя супругу доводы в пользу того, чтобы отпустить сына в Орден, указывала на следующее: если Алоизий останется дома, они вскоре потеряют его, ибо при такой суровости к себе он не проживет долго. В Ордене же, убеждала она, настоятели позаботятся о нем лучше, умерят его неблагоразумный пыл, и он, по обету послушания, покорится им.
Всё произошло именно так, как она предсказала. Впоследствии Алоизий сам признавал, что вступление в Орден стало спасительным не только для его души, но и для телесного здравия, благодаря любви настоятелей, которые сумели, по его собственному выражению, «обуздать его безрассудство».
В это же самое время Алоизий с еще большим рвением, чем прежде, старался наставлять в благочестии своих младших братьев и обучать их молитве. Дабы приохотить их молиться, он после молитвы давал им сласти и забавлял их.
Среди всех своих братьев он всегда выказывал особенное расположение к Франческо — ныне правящему маркизу Кастильоне, который наследовал Родольфо 3 января 1593 года. Быть может, причиной тому было то, что Франческо по возрасту уже становился способен к дисциплине и выказывал признаки зрелого суждения; а быть может, Алоизий, как полагают некоторые, уже тогда провидел то великое служение, которое его брат совершит на благо своего дома и государства.
Госпожа маркиза, его матушка, часто вспоминала, как однажды Франческо, будучи еще совсем малым ребенком, весело играл с пажами. Услышав их шум, она из опасения заглянула в комнату и сказала Алоизию, бывшему с нею: «Боюсь, как бы они не обидели этого ребенка». Алоизий же ответил: «Не сомневайтесь, государыня, Франческо сумеет постоять за себя. Более того, запомните мои слова: Франческо станет опорой нашего дома».
Маркиза не забыла этого предсказания, а то, что оно сбылось в полной мере, ведомо всем, кто знает, как мудро Франческо правил в пору недавних трагедий1, постигших его семью, и кто видит, в каком цветущем состоянии ныне находится его государство. Что же касается дара предвидения, то синьор Пьерфранческо дель Турко, воспитатель Алоизия, рассказывал, что еще живя в миру, святой предсказал многим своим подданным события, которые впоследствии исполнились в точности так, как он и предрекал.
______
1 Под «недавними трагедиями», о которых упоминает о. Вирджилио Чепари, подразумеваются драматические и кровавые события, развернувшиеся в доме Гонзага вскоре после смерти св. Алоизия (1591). Основные события этих «трагедий» были следующими. Брат Алоизия, Родольфо, унаследовавший маркграфство, вел жизнь, далекую от святости. Он был вовлечен в многочисленные конфликты, обвинялся в чеканке фальшивой монеты и вступил в тайный брак, вызвавший гнев семьи. 3 января 1593 года он был застрелен заговорщиками в Кастильоне прямо на глазах у жены и дочери, когда направлялся в церковь. Смерть Родольфо поставила под угрозу само существование маркграфства Кастильоне как владения семьи Гонзага, так как возникли споры о наследовании и обвинения в измене императору. Младший брат, Франческо (которого Алоизий и называл «опорой дома»), принял власть в крайне тяжелое время. Ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы восстановить мир в государстве, очистить имя семьи от обвинений и добиться подтверждения своих прав у императора. Для современников Чепари эти события были еще свежи в памяти и воспринимались как тяжелое испытание, из которого дом Кастильоне вышел обновленным благодаря мудрости Франческо и — как верили современники — заступничеству их святого брата Алоизия.
ГЛАВА XV. О новых преградах, кои маркиз чинил Алоизию
Прошло уже немало дней, в течение коих маркиз ни словом не упоминал о деле Алоизия. Наконец юноша, всем сердцем желая довести начатое до конца, решился сам поторопить родителя. Однажды он в учтивых выражениях напомнил отцу, что, как ему кажется, настало время исполнить задуманное.
Услышав это и осознав, что уклониться от прямого ответа более не удастся, маркиз, глубоко уязвленный в самое сердце настойчивостью сына, в гневе отвечал, что не помнит, будто когда-либо давал подобное разрешение, и ныне давать его не намерен, покуда призвание Алоизия не станет более зрелым, а сам он не войдет в возраст, когда плоть и дух укрепятся для такого подвига — скажем, годам к двадцати пяти.
«Впрочем, — присовокупил он, — если ты так жаждешь уйти, ступай на все четыре стороны; но знай: я никогда не дам своего согласия и отныне не признаю тебя своим сыном».
Услышав столь нежданный и суровый ответ, бедный юноша едва не лишился чувств. Со слезными мольбами стал он заклинать отца ради любви Божией не чинить ему такой несправедливости. Однако маркиз оставался непреклонен, наотрез отказываясь благословить его выбор. Видя, что дело принимает столь отчаянный оборот, Алоизий испросил время на размышление и удалился в свои покои, дабы в глубокой скорби выплакать горе.
Это время он посвятил молитве, вверяя свою участь Господу. Но маркиз столь сильно понукал его, что Алоизий, не имея возможности дождаться совета от Генерала, из двух зол выбрал меньшее. Он явился к отцу и объявил свою волю:
«Хотя в жизни сей не могло бы приключиться со мной ничего более прискорбного и ничто так не лишает мою душу покоя, как отсрочка вступления в Орден, всё же, желая угодить вам, батюшка, я готов уступить. Я согласен отложить свой уход на два или три года, но при соблюдении двух условий. Если хоть одно из них будет отвергнуто, я не смогу с чистою совестью пренебречь волею Божией в угоду родителю. В таком случае я скорее предпочту скитаться по свету, нежели поступлюсь своим долгом перед Господом.
Условия же мои таковы: первое — чтобы всё это время я провел в Риме, дабы там вернее блюсти свое призвание и беспрепятственно предаваться учению. Второе — чтобы вы уже ныне дали свое окончательное согласие и подтвердили его письмом к Отцу Генералу Общества Иисусова, дабы в будущем не возникло новых препятствий».
Маркиз пришел в сильное негодование, услышав эти условия, ибо они с шли совершенно вразрез с его собственными замыслами. В течение двух дней он стоял на своем, не желая связывать себя никакими определенными сроками или иными обязательствами. Однако в конце концов, побежденный непоколебимой твердостью Алоизия и самой справедливостью его требований, а также опасаясь, как бы излишняя суровость не толкнула юношу на какой-нибудь еще более опасный шаг, маркиз уступил и пообещал исполнить всё, о чем сын просил.
Алоизий тотчас известил об этом письмом Отца Генерала. Он подробно изложил причины, побудившие его пойти на такой уговор с родителем, и в конце присовокупил немало слов, свидетельствовавших о той глубокой скорби, которую он испытывал оттого, что исполнение столь пламенного его желания вновь откладывается.
Святой юноша пребывал в те дни в глубоком унынии и со слезами оплакивал свое «злочастие» — то, что родился он столь знатным и, к досаде своей, первенцем. Он свято завидовал тем, кто, происходя из менее славного рода, не встречал на пути к иночеству таких преград. Однако Бог, Утешитель смиренных (ср. 2 Кор 7:6), Который скоро внемлет молитвам страждущих, нашел способ утешить Своего возлюбленного Алоизия. В один миг Господь сокрушил все препятствия, дабы юноша обрел желаемое.
Когда начались переговоры, как Алоизию надлежит устроиться в Риме, маркиз пожелал, чтобы сын поселился в доме кардинала Винченцо Гонзага. Маркиз просил герцога Гульельмо написать об этом Его Преосвященству в Рим, и герцог, питавший к Алоизию глубокое расположение, охотно пообещал содействие. Однако вскоре между герцогом и маркизом возник спор о первенстве: ни тот, ни другой из излишней щепетильности в вопросах чести не желал писать первым. На том дело и замерло, и более к нему не возвращались.
Наш святой увидел в этом особый Промысл Божий. Он понимал: если бы герцог, желая угодить маркизу, всё же написал кардиналу, то Алоизий (как он говаривал позже) оказался бы в такой придворной кабале, из которой не смог бы вырваться многие годы.
Когда сей замысел был принят, маркизу пришла мысль, не поселить ли Алоизия в Римской коллегии (Seminario Romano), но в отдельных покоях для него самого и его слуг, как то приличествует его достоинству. Там он, пребывая под началом Общества Иисусова, мог бы до назначенного срока прилежно учиться. Однако сие шло вразрез с уставами упомянутой коллегии, и до того времени подобного не дозволяли никому. Дабы вернее добиться желаемого, маркиз отправил в Рим нарочного с письмами к сиятельному господину Шипионе Гонзага, прося его переговорить с Отцом Генералом и всячески постараться получить разрешение. Сей господин со всем жаром взялся за дело, однако, выслушав доводы, почему это было невозможно, счел их справедливыми и известил о том маркиза.
Маркиз же, не теряя надежды, стал понуждать Алоизия, дабы тот сам просил Мадам Элеонору Австрийскую, герцогиню Мантуи (перед коей Общество имело весьма многие обязательства), исходатайствовать сию милость у Отца Генерала. На это Алоизий мудро возразил:
«Мне менее, чем кому-либо другому, пристало просить о подобном, ибо сие повредило бы моему духовному преуспеянию и доброму имени. Ведь тогда могли бы заподозрить, будто я либо переменил решение, либо, по меньшей мере, охладел в своем рвении. К тому же, — добавил он, — всего несколькими месяцами ранее я умолял Мадам посодействовать скорейшему утверждению моего отречения при императорском дворе».
Посему и этот замысел не удалось привести в исполнение.
Пока маркиз обдумывал иные подходы, Алоизий с обновленным рвением предался покаянию, посту и молитве. Он неизменно приступал к Святым Тайнам с единственной мыслью, моля Бога убрать наконец все препятствия.
Однажды, проведя в молитве добрых четыре или пять часов, он ощутил в душе великую силу, побуждавшую его идти к маркизу, который лежал в постели из-за подагры, и вновь просить о дозволении. Полагая, что сила эта от Бога и от особого внушения Святого Духа, он укрепился духом и, восстав от молитвы, отправился прямо в покои отца. С великой убедительностью и серьезностью он произнес:
«Господин мой и отец, я всецело отдаю себя в ваши руки: делайте со мной что пожелаете. Но я свидетельствую вам, что призван Богом в Общество Иисусово, и, противясь этому, вы противитесь воле Божией (ср. Деян 5:39)».
Сказав это и не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты; маркиз же был настолько потрясен услышанным, что не смог вымолвить ни слова. Раздумья о том, сколь долго он противился сыну, пробудили в нем угрызения совести, и он убоялся, не прогневал ли тем Самого Бога. Вместе с тем при мысли о скорой потере бесценного сына сердце его исполнилось сострадания и глубокого волнения; отвернувшись к стене, маркиз разразился безутешным плачем. Долго он плакал навзрыд, со стенаниями и всхлипами, так что встревоженные домочадцы ожидали новой беды.
Спустя какое-то время, велев позвать Алоизия к себе в покои, маркиз сказал ему:
«Сын мой, ты ранил меня в самое сердце, ибо я люблю тебя и всегда любил так, как ты того заслуживаешь. На тебя возлагал я все свои надежды и надежды нашего дома. Но раз Бог призывает тебя, как ты говоришь, я не стану тебе препятствовать. Ступай, сын мой, куда тебе угодно, я же даю тебе свое благословение».
Произнеся это, он так глубоко растрогался, что вновь зарыдал, и никто не мог его утешить. Алоизий, кратко поблагодарив отца, вышел, дабы более не печалить его; а вернувшись к себе, заперся в одиночестве и, пав на колена, с распростертыми руками и возведя очи к небу, со многими слезами благодарил Бога за ниспосланное свыше внушение и за то, сколь благополучно оно исполнилось на деле. Принеся себя в совершенное всесожжение (ср. Пс 50:21) Божественному Величеству, он в преизбытке духовного утешения неустанно славословил и благословлял Господа.
ГЛАВА XVI. О том, как Алоизий окончательно отрекся от маркизата и принял иноческое облачение
Едва лишь маркиз дал Алоизию столь долгожданное дозволение, как весть об этом разнеслась по всему Кастильоне. Подданные приняли это известие с великой скорбью, о коей ясно свидетельствовали обильные слезы, проливаемые многими из них. В те немногие дни, что оставались ему до отъезда из Кастильоне, всякий раз, когда он проходил по городу, мужчины и женщины спешили к окнам и дверям, дабы в последний раз посмотреть на него и выразить свое почтение. Глядя на него, люди плакали с такой нежностью, что сердце самого Алоизия невольно сокрушалось от сострадания. Все в один голос называли его святым и горевали, что не сподобились иметь своим правителем столь праведного государя.
Некоторые же из тех, кто имел доступ к его двору и был с ним более близок, однажды со слезами на глазах обратились к нему с такими словами:
«Господин Алоизий, почто вы нас покидаете? У вас столь прекрасные владения, столь преданные подданные, которые, сверх обычной любви к своему природному государю, питают к вашей особе еще и особое благоговение. Вам отдали мы всю свою любовь, на вас возложили надежды, и ныне, когда мы уже чаяли увидеть вас во главе правления, вы нас оставляете?»
Алоизий же, с кроткой улыбкой, отвечал им так:
«Я иду, дабы стяжать венец в небесах, ибо властителю слишком трудно спастись. Никто не может служить двум господам (Мф 6:24) — миру и Богу. Я же стремлюсь к спасению наивернейшему; поступайте и вы так же».
Он всей душой жаждал поскорее оставить отчий дом, дабы переселиться в дом Божий (ср. Пс 26:4), однако был вынужден задержаться еще на несколько недель. Причиной тому было, во-первых, ожидание возвращения маркизы, его матушки, которая отправилась в Турин навестить светлейшую инфанту, герцогиню Савойскую; во-вторых — необходимость завершить дела, связанные с отречением. По особому указу Императора при подписании этого договора должны были присутствовать ближайшие родственники из рода Гонзага, дабы в случае пресечения линии маркиза определить порядок престолонаследия.
Поскольку все сии знатные господа проживали в Мантуе, маркиз,для большего их удобства, невзирая на собственный недуг, распорядился переехать туда. Когда он покидал Кастильоне вместе с Алоизием, плакали не только придворные, мужчины и женщины, которым довелось остаться; казалось, всё местечко огласилось всеобщим рыданием. Глядя на проезжавшую карету, люди понимали: их государь уезжает навсегда и более они его не увидят.
В те первые дни в домах и на улицах не было иных речей, кроме как о его благости и святости. Каждый вспоминал те или иные добродетели, что приметил в юноше, и делился свидетельствами о них. Все в один голос величали его святым, изумляясь тому, с какой готовностью он оставил высокое положение ради служения Господу и как мужественно и непоколебимо выдержал все те испытания, коим подвергали его маркиз и иные знатные особы.
Алоизий задержался в Мантуе около двух месяцев. В это время он почти не покидал коллегии Общества Иисусова, где беседовал с отцами и часто приступал к таинствам исповеди и Святого Причастия к великому назиданию всего города. Весть о его высоком происхождении и о цели приезда уже разнеслась повсюду, и жители взирали на него с почтением, признавая, что от самого его облика исходит дух истинного благочестия.
Причиной столь долгой задержки в Мантуе стало упомянутое выше условие отречения, согласно которому за Алоизием пожизненно сохранялись четыреста скудо ежегодного дохода для личных нужд. Однако ректор коллегии известил маркиза, что устав Ордена запрещает инокам иметь какое-либо личное имущество: никто не волен распоряжаться средствами по своему усмотрению или оставлять их себе. Ради сохранения чистоты обета бедности всё достояние вверялось в распоряжение настоятеля; лишь коллегии владели общим имуществом, из которого каждому члену Общества предоставлялось всё необходимое.
Узнав об этом, маркиз решил вовсе отказаться от этого условия. Он пояснил, что желал оставить эти деньги в руках сына, но раз Общество того не дозволяет, то и условие следует изъять. Сам Алоизий не видел в этом никакой трудности, ибо ему было совершенно безразлично, как именно будет оформлено отречение, лишь бы его совершили беспромедлительно.
Однако правоведы предостерегли маркиза, что поскольку Император уже утвердил акт отречения с этим условием, его изъятие могло поставить под сомнение законность всего договора. Пока маркиз совещался с докторами права, миновало гораздо больше времени, чем ожидалось вначале. Это причиняло Алоизию бесконечную скорбь. Он так настойчиво взывал к отцу, что в конце концов добился устранения и этой преграды: акт был составлен заново со всеми необходимыми юридическими предосторожностями.
Наконец, когда всё было подготовлено, утром 2 ноября 1585 года в Мантуе, во дворце Сан-Себастьяно, где пребывал маркиз, собрались сиятельный господин Просперо Гонзага, как ближайший родственник, и иные знатные господа. Там, в присутствии необходимых свидетелей и прочих лиц, был торжественно подписан акт отречения.
Очевидцы вспоминают, что пока нотарий читал этот пространный документ, маркиз, терзаемый глубокой скорбью, не переставал плакать навзрыд. Алоизий же, напротив, видя, что заветная цель наконец достигнута, сиял таким восторгом, что, по свидетельству синьора Просперо, никогда прежде юноша не казался столь счастливым, как в тот день.
И это при том, что тем же утром незадолго до подписания бумаг некоторые из знатнейших вельмож, прибывших во дворец вместе с принцем доном Винченцо (ныне герцогом Мантуи), всячески досаждали Алоизию. Пока принц беседовал с маркизом, эти господа насмехались над его решением уйти в монастырь и прилагали все усилия, дабы расстроить подписание отречения и тем самым удержать его в миру.
Едва лишь акт был официально утвержден и скреплен печатями, Алоизий, сбросив наконец бремя забот о земном достоянии и власти, уединился в своих покоях. Там он добрый час с лишком провел на коленях, пламенно благодаря Бога за то, что Тот сподобил его наконец обрести сокровище святой бедности, которого он столь пламенно жаждал. В те мгновения душа его исполнилась такого несказанного утешения, что впоследствии он называл это посещение одной из величайших милостей, когда-либо полученных им от Господа.
И воистину было удивительно, что маркиз дон Ферранте, государь столь щедрый и великолепный, которого почитали скорее расточительным, нежели бережливым, проявил в этом деле такую несвойственную ему суровую скупость по отношению к нежно любимому первенцу. Ведь он сам, и никто иной, прежде настоял на сохранении за сыном ежегодного дохода в четыреста скудо. Дóлжно верить, что Бог попустил маркизу впасть в сию крайность лишь для того, чтобы радость Алоизия стала совершенной (ср. Ин 15:11). Ибо юноша, даже вращаясь при первейших и блистательных дворах Европы, всегда оставался ревностным почитателем и любителем святой нищеты.
Когда Алоизий закончил благодарить Господа, он, встав от молитвы, призвал к себе в покои почтенного священника по имени дон Лодовико Катанео, коего привез с собою из Кастильоне. Испросив у него благословение на облачение из простого сукна, сшитое по иезуитскому образцу (кое он тайно велел скроить еще в Мантуе), Алоизий собственноручно снял с себя все мирские одежды, вплоть до сорочки и шелковых чулок, и облекся в это иноческое одеяние.
В нем он тотчас предстал в зале, где знатные господа еще оставались за трапезой. Увидев его в этом новом образе, все присутствующие не смогли унять слез; более же всех — маркиз, его отец. Как ни силился дон Ферранте сдержаться, он так и не смог прекратить плача всё то время, что они пребывали за столом.
Алоизий же с кротким ликованием, воспользовавшись случаем, с великой рассудительностью заговорил о бесчисленных поводах к преткновению и опасностях прогневать Бога, коими преисполнен сей мир. Он рассуждал о суете преходящих благ нынешней жизни, о великих трудностях, кои встречают князья и властители на пути к спасению, и о том, сколь ревностно каждому надлежит заботиться о спасении души. Он говорил с такой силою духа и властью, что все знатные господа внимали ему с благоговейным почтением; и по сей день люди пересказывают это его поучение.
ГЛАВА XVII. О том, как Алоизий со всеми простился и, отправившись в Рим, вступил в Общество
На следующий день, третьего ноября, Алоизий откланялся герцогу Мантуи, принцу и знатным дамам, а вечером дома с великим смирением пал на колени и испросил благословения у отца и матери (которая к тому времени уже возвратилась из Пьемонта). Как плакали они, давая его — в особенности маркиз, отец святого, — всякий может легко себе вообразить.
Наутро юноша отправился в Рим со свитою, которую выделил ему маркиз. В нее входили: почтенный дон Лодовико Катанео, взятый им в качестве духовника на время пути, господин Пьерфранческо дель Турко, его воспитатель, доктор Джованни Баттиста Боно, камердинер и иные слуги. В час расставания с близкими, коих он оставлял навсегда, Алоизий выказал столь малое сокрушение о плоти и крови, что в это трудно было бы и поверить — при том, что он видел, сколь горько плакали все остальные, провожая его.
Младший брат его Родольфо, коему он уступил маркизат, сопровождал его в карете до самой реки По, где Алоизий должен был сесть на судно до Феррары. Всю дорогу и при самом расставании он хранил почти полное безмолвие, проронив лишь несколько слов. Когда же вскоре один из знатных господ, бывших с ним в лодке, заметил: «Полагаю, дон Родольфо ныне преисполнен великого ликования, вступая во владение вашим государством», — Алоизий отвечал:
«Не столь велика его радость о наследовании за мною, сколь велика моя — об отречении ради него».
Прибыв в Феррару, Алоизий навестил герцога Альфонсо д’Эсте и свою родственницу, герцогиню Маргариту Гонзага, после чего тотчас отбыл в Болонью. Во время путешествия он более всего желал посетить Святую хижину в Лорето — отчасти из личного благоговения перед сим святым местом, где он прежде никогда не бывал, отчасти же ради исполнения обета, данного его матерью при самом его рождении. И хотя по веским причинам обет сей был заменен иными делами благочестия, кои родители уже исполнили в полной мере, Алоизий по-прежнему жаждал последовать первоначальному намерению матушки и своему собственному сердечному влечению.
Он задумал сперва заехать во Флоренцию к великому герцогу Франческо, а оттуда уже следовать в Лорето. Однако на границе владений герцога, в местечке Пьетра-Мала, он встретил столь строгую стражу, выставленную из-за угрозы чумы, что его не пропустили. Сколько ни твердили его спутники, какую знатную особу они сопровождают и куда держат путь, стражники остались непреклонны. Посему Алоизий был вынужден воротиться в Болонью, откуда и написал Его Высочеству письмо, извиняясь, что не смог лично засвидетельствовать свое почтение.
Из Болоньи он направился через Романью прямиком в Лорето. Невозможно описать, какую великую отраду и утешение излили в его душу Господь и Преблагословенная Дева в те дни. В первое же утро в Святой хижине он отстоял пять или шесть обеден кряду, после чего с величайшим благоговением причастился. Размышляя о том безмерном благодеянии, коего в сем месте сподобился род человеческий, и о том, сколь неизреченное величие и святость были сокрыты здесь под покровом смирения, он весь истаивал в слезах и, казалось, был не в силах покинуть сей священный порог.
Дабы с вящей свободою в течение всего дня беспрепятственно пребывать в молитве и созерцании в сем святом месте, он не принял приглашения отца-ректора иезуитской коллегии Лорето поселиться у них, но предпочел остановиться со всеми своими слугами на постоялом дворе. После полудня он вновь возвращался в Святую хижину. Поскольку весть о том, кто он и ради чего держит путь в Рим, уже разнеслась повсюду, люди указывали на него друг другу, назидаясь благочестием столь знатного и богатого юноши. Всех поражало, что он с таким же рвением стремится к доле смиренной и нищей, с каким иные обычно ищут богатств и почестей. На следующее утро, прежде чем отправиться в путь, он вновь пожелал выслушать мессу и причаститься в Святой хижине. Проведя там еще долгое время в молитве, он наконец сел на коня и направился в сторону Рима.
Образ жизни, коего Алоизий придерживался в этом странствии, был таков. Едва восстав поутру, он посвящал четверть часа умной молитве, после чего вместе с доном Лодовико вычитывал канонические часы — Первый, Третий, Шестой и Девятый. Этот священник обучал его чину совершения Оффиция, ибо до того времени Алоизий не имел в том достаточного навыка.
Окончив часы, он читал молитву «В путь шествующих» (Itinerarium) и садился на коня. На протяжении многих миль он ехал в одиночестве, вдали от своих спутников, то творя «Ежедневное упражнение» и иные устные молитвы, то погружаясь в глубокие размышления и созерцание. Так, пребывая в седле, он пекся о делах благочестия не менее ревностно, нежели другие делают это в тишине своих покоев. Спутники его, зная, какую радость находит он в безмолвии и уединении, не дерзали прерывать его занятий и нарочно держались поодаль. Если же он желал нарушить молчание, то подзывал к себе дона Лодовико, и они вступали в беседу о Боге.
Когда наступал час дать отдых коням, Алоизий вкушал легкую трапезу, после чего вычитывал со священником Вечерню и Повечерие и вновь отправлялся в путь. Часть дороги он проводил в раздумьях о покаянных подвигах, к коим имел великую склонность; он надеялся, что в Ордене обретет полную свободу для их совершения. Частью же он размышлял об Индиях и обращении язычников, питая надежду, что настанет день, когда настоятели отправят его в те края вместе с иными отцами, что ежегодно отплывают туда из Европы.
Вечером, прибыв на ночлег, он никогда не грелся у огня, хотя стояла середина зимы и он промерзал до костей. Вместо этого он тотчас запирался в комнате и, достав Распятие, которое всегда возил с собой, два часа кряду проводил в умной молитве. Он молился с такими слезами, рыданиями и вздохами, с такой силой сердечного сокрушения, что слуги, слыша это из-за двери, замирали в изумлении и невольном трепете.
В завершение молитвы он каждую ночь предавался долгому бичеванию, а затем, призвав дона Лодовико, прочитывал с ним Утреню и Хвалы. Лишь после этого он шел к столу и ужинал весьма воздержанно, избегая всякой тяжелой пищи. Он желал по-прежнему поститься по средам, пятницам и субботам, но священник, видя его изнеможение и тяготы пути, запретил ему это. Алоизий покорился из послушания, однако по прибытии в Рим тотчас вернулся к прежним постам. Отходя ко сну, он не позволял согревать свое ложе и не принимал помощи при раздевании. С тех пор как в Мантуе он облекся в иезуитское платье, он носил суконные чулки (чего прежде никогда не делал) и по вечерам сам с великим трудом стягивал их. Однажды священник, движимый состраданием, бросился помочь ему и, коснувшись его ног, обнаружил, что они совершенно заледенели, однако Алоизий, несмотря на все просьбы, так и не согласился погреться.
В Риме он остановился в доме сиятельного господина патриарха Гонзага. Немного отдохнув, Алоизий отправился в храм Иль-Джезу к отцу Клаудио Аквавиве, Генералу Общества Иисусова. Тот вышел в сад встретить его. Алоизий же, пав ниц у его ног, с глубоким смирением и любовью вверил себя Ордену как сына и верного послушника. Его долго не могли оторвать от земли.
Покинув Иль-Джезу, Алоизий нанес визиты некоторым кардиналам, и прежде всего — сиятельным Фарнезе, Алессандрино, Эсте и Медичи (последний был нынешним великим герцогом Тосканским). Все они приняли его с любовью и величайшей учтивостью, а Фарнезе и Медичи всячески убеждали его остановиться в их дворцах.
Исполнив долг вежливости перед кардиналами, он совершил паломничество к семи базиликам Рима и иным святыням, почитаемым в Вечном городе. Невозможно описать, сколь благоговейно он совершал сей путь от одного храма к другому: он непрестанно пребывал в размышлении и псалмопении, а в самих церквах являл знаки благоговения, ясно свидетельствовавшие о его глубокой внутренней преданности Богу.
Посетив святыни, Алоизий отправился за благословением к Папе Сиксту V, дабы вручить ему письмо от своего отца. Едва он вошел в папские покои, как придворные, прослышав о его намерении оставить мир, обступили его, взирая на него как на некое диво.
Представ перед Его Святейшеством и облобызав его стопу, он подал письма. Папа задал ему несколько вопросов о его призвании и, в частности, спросил, хорошо ли он поразмыслил о тяготах иноческой жизни. Алоизий отвечал, что уже давно и со всей тщательностью всё обдумал и взвесил. Его Святейшество, одобрив его решение и ревность, преподал ему благословение и отпустил с искренними проявлениями любви.
Это случилось в субботу. Из-за того ли, что накануне святой постился на хлебе и воде, или оттого, что в тот день, дожидаясь аудиенции у Папы, он смог вкусить пищу лишь в двадцать два часа (по тогдашнему счёту, т.е. за два часа до захода солнца. — прим. пер.), вернувшись домой, юноша почувствовал себя дурно. Он испугался, не станет ли это новым препятствием к вступлению в Орден, но вскоре недомогание прошло.
На следующее утро, в воскресенье, Алоизий отправился в храм Иль-Джезу, где выслушал мессу и причастился в капелле свв. Авундия и Авундантия, что под главным алтарем. После он поднялся на хоры, где внимал проповеди, а затем по приглашению Отца Генерала остался обедать в трапезной вместе с сиятельным патриархом Гонзага. Вместо обычного чтения за столом Отец Генерал велел произнести поучение.
Патриарх не переставал дивиться скромности и благочестивому облику юноши, но более всего — его словам и ответам. «Удивительно, — говорил он, — сей отрок никогда не обронит неверного слова, но всякое его речение столь взвешено и точно!» Придворные же черпали в его примере великое назидание; более всего их поражало то, о чем упоминалось прежде: всякое утро за мессой в домашней капелле патриарха, в миг возношения Святых Даров, Алоизий обливался столь обильными слезами, что не мог их скрыть, как ни старался.
Наконец в понедельник утром, 25 ноября 1585 года, в день памяти св. Екатерины, девы и мученицы, Алоизий, коего возраст составлял тогда семнадцать лет, восемь месяцев и шестнадцать дней, преисполненный радости и ликования, взошел на Монте-Кавалло и вступил в новициат Общества Иисусова при храме Сант-Андреа. Сопровождали его спутники и сиятельный владыка Шипионе Гонзага, который отслужил для него мессу и собственноручно его причастил. Вместе с ними остался обедать и Отец Генерал, нарочно прибывший туда; ректором же той обители и наставником новициев был тогда о. Джованни Баттиста Пескаторе, муж святой жизни, о коем мы еще поведаем в своем месте.
Переступив порог сей обители, Алоизий обратился к тем, кто прибыл с ним из Мантуи, призывая их заботиться о спасении своих душ. Он поблагодарил доктора Боно за верное его спутничество и велел мажордому отправиться в Ливорно, дабы от его имени выразить признательность великому герцогу Тосканскому. Камердинеру он поручил передать приветствие госпоже маркизе, своей матушке, и, наконец, сказал дону Лодовико: «Передайте господину маркизу, отцу моему, такие слова от моего имени: «Забудь народ твой и дом отца твоего» (Пс 44:11).
Сим он желал дать понять, что отныне намерен забыть и об отчем доме, и о народе, и о государстве, кои он оставил. Когда же его спросили, что передать брату его Родольфо, он отвечал: «Скажите ему: «Боящийся Бога будет делать добро» (ср. Сир 15:1).
На том он расстался с ними; они же удалились, оплакивая потерю столь доброго господина и покровителя. Сиятельный патриарх Гонзага с чувством поблагодарил Алоизия, что тот доверил ему дело своего призвания, и обещал молить о нем Бога, притом, растроганный речами юноши, не мог сдержать слез; и даже признался, что питает к нему святую зависть, ибо Алоизий сумел избрать благую часть (ср. Лк 10:42). Уходя, он сказал отцам, что ныне им достался ангела из рая.
Когда Алоизий окончательно отрешился от мира и суеты, наставник новициев препроводил его в келью, где ему предстояло провести несколько дней в уединении и безмолвии. Здесь он должен был пройти свой первоначальный искус (prima probazione) согласно установлениям Общества. Переступив порог этой комнаты, Алоизий ощутил себя так, словно вошел в рай, и воскликнул: «Это покой мой во веки веков; здесь буду обитать, ибо я избрал его» (Вульг. Пс 131:14).
Оставшись один, он преклонил колени и, преисполненный несказанной сладости, со слезами любви благодарил Бога за то, что Тот вывел его из Египта и привел в землю обетованную, текущую молоком и медом небесных утешений. Он принес себя в жертву и во совершенное всесожжение Божественному Величию, моля о благодати достойно обитать в дому Господнем, сохранить верность до смерти и почить в Его святом служении. До конца дней своих Алоизий с великим благоговением чтил годовщину своего вступления в Орден и почитал своей особой заступницей св. Екатерину, чью память Церковь праздновала в тот день.
Часть вторая доступна в полном файле для скачивания в начале страницы
Перевод: Константин Чарухин
Корректор: Ольга Самойлова
ПОДДЕРЖАТЬ ПЕРЕВОДЧИКА:
PayPal.Me/ConstantinCharukhin
или
Счёт в евро: PL44102043910000660202252468
Счёт в долл. США: PL49102043910000640202252476
Получатель: CONSTANTIN CHARUKHIN
Банк: BPKOPLPW