Автор: Перевод Константина Чарухина. Впервые на русском языке!
Джузеппе Лорето Маркони
Пер. с ит. Marconi G. L., Ragguaglio della vita del servo di Dio Benedetto Giuseppe Labre francese, scritto dal suo medesimo confessore. Roma: Nella Stamperia di Michel’Angelo Barbiellini, 1783.
СКАЧАТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ:
Повествование о житии Слуги Божия Бенедикта Иосифа Лабра, француза, описанное его духовником, Джузеппе Лорето Маркони
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА I. О рождении, воспитании и отрочестве Бенедикта Иосифа
Франции, чествуемой за то, что в минувшие времена она подарила Церкви немало славных отцов и героев веры, в наши дни выпала благая участь явить миру человека, который жил на свете, представляясь всем убогим, презренным и отверженным, но, едва он покинул мир живых в расцвете лет, как привлек к себе удивление не только Европы, но и почти всего католического мира.
Произошло это как по причине многих и явных чудес, которые, как рассказывают, были сотворены Его Божественным Величеством по заступничеству Бенедикта, так и по причине необычайного и восхитительного жития, полного добродетелей. Одно лишь воспоминание его жизненном пути не может не оставить в сердце каждого человека глубокого и нежного впечатления.
Этот человек — слуга Божий Бенедикт Иосиф Лабр, о чьем житии я и намереваюсь составить краткое повествование. Не зря достойнейший епископ Булони, что на побережье, назвал свою епархию «счастливой», ведь она стала местом рождения святого. Приход св. Сульпиция в Аметте, расположенный в этой епархии, и есть то самое место, та родина, где слуга Божий увидел свет 26 марта 1748 года. В то время на Престоле Святого Петра Вселенской Церковью правил Великий Понтифик Бенедикт XIV, бессмертной памяти, а во Франции царствовал славный Людовик XV.
Счастливые родители этого сына — господин Жан-Батист Лабр и госпожа Анн-Барб Грансир, поныне здравствующие. Это люди благородные, известные своей истинной добродетелью и благонравием. Они не только получили благословение Небес в виде земных благ, но и были удостоены дара многочисленного потомства: всего они произвели на свет пятнадцать детей, как мальчиков, так и девочек, и Бенедикт Иосиф был их первенцем.
Едва благословенный отрок родился, Господь, по-видимому, изъявил особое попечение о нем, даровав ему превосходного духовного отца. Им стал о. Франсуа-Жозеф Лабр, достойнейший священник, приходившийся родным братом отцу Бенедикта. В ту пору он был викарием, а позднее стал настоятелем в Эрене. Как мы увидим далее, именно он руководил Бенедиктом Иосифом большую часть его юности. С разрешения приходского священника Аметта, он крестил своего племянника на следующий день после рождения, 27 марта, и стал одновременно и его крестным отцом. Крестной матерью была госпожа Анн-Теодор Аземберк.
Родители, движимые преобильным духом благочестия, с самого начала приложили все усердие, чтобы дать сыну доброе воспитание и направить его первые шаги на ту стезю, что так счастливо привела его к той вершине добродетели, на которую ныне все взирают с изумлением. Слуга Божий был столь доволен и признателен за полученное воспитание, что в письме из Монтрёй от 2 октября 1769 года, поблагодарив родителей, просил их дать такое же воспитание его братьям и сестрам, прибавляя: «Вот способ сделать их блаженными на Небесах. Без наставления нет надежды на Спасение. Уверяю вас, заботы обо мне более не лежат на ваших плечах. Я многого вам стоил доселе, но будьте уверены, что с помощью благодати Божией я извлеку пользу из всего, что вы для меня сделали».
Бенедикт Иосиф обладал весьма проницательным умом, прекрасной от природы рассудительностью и, как писал его дядя-священник, о. Венсан, «здравым суждением и счастливой памятью». Сверх того, он имел нрав живой, но притом кроткий и уступчивый. Легко вообразить, каковы были его первые успехи в науке святых и на пути добродетели. Еще будучи нежным отроком, при первых проблесках разума и первых движениях благодати, он являл полную приверженность к благочестию, искал уединения, стремясь внимать голосу своего возлюбленного Отца, и, преклонив колени, обращал свои невинные очи к Отцу светов, моля о помощи. Никогда в его поступках не было и тени ребячества, ни малейшей небрежности в облике. Как утверждает господин каноник Клеман, секретарь епископа Булонского, «в Бенедикте Иосифе всегда замечали отвращение к детским забавам».
Посему мы можем сказать о нем то, что Дух Святой изрек в похвалу великому Товии: «Будучи младшим среди всех в колене Неффалимовом, он, однако, не совершал ничего детского в делах своих» (Вульг. Тов. 1:4); и то, что св. Бернард писал о св. Малахии: «Отрок летами, он вел себя как старец нравами, был чужд ребяческого легкомыслия, тих и покорен во всякой кротости. Он не выказывал нетерпения в учении, не уклонялся от наставлений, не находил чтение утомительным и не имел ни малейшего влечения к играм».
Отроку не исполнилось и пяти лет, а он уже выказывал великое, воистину необычайное и несвойственное этому возрасту рвение научиться читать и писать. Цель у него была одна: cамому читать наставления в начатках нашего святого вероучения, к которому он питал величайшую любовь, и cамому запечатлевать узнанное на письменах. Он исполнялся ликования, когда, сам составляя слоги, пусть и нескладно, произносил слова Молитвы Господней, Ангельского приветствия, Апостольского символа веры и других молитв. Потому родители и отправили его в публичную школу в столь раннем возрасте; и тогда, как мы увидим, еще яснее обнаружилось, к чему вело его это великое устремление.
Таков был Бенедикт Иосиф с самого младенчества в своем отношении к Богу и ко всему, что с Ним связано; при этом же он был в высшей степени кроток, тих и мирен со своими домашними.
С первых лет он осознал, к чему ведут страсти, если их не подавлять, и к чему ведут внушения благодати, если им следовать; он понял, что человек на этой земле пребывает в беспрестанной битве. Потому он и вознамерился вести суровую войну с влечениями плоти и подавлять их первые движения, равно как и тому, чтобы всегда верно следовать озарениям Божественной благодати. Он желал стать доблестным воином Иисуса Христа и в итоге получить тот венец, что Бог обещал любящим Его, — венец, которым венчается лишь тот, кто законно подвизается до самой смерти (ср. 2 Тим. 2:5).
Достойно удивления, что при его нраве — весьма пылком, живом и предприимчивом (о чем я могу судить по моим с ним беседам, и что очевидно из всего трудного течения его жизни) — добродетель в нем с самого отрочества казалась чем-то естественным. Это ясно показывает, с какой силой и как ревностно он старался усмирять свой нрав и направлять его во благо. Но еще яснее это являет ту непроницаемую завесу, которой он, по своему поразительному смирению, до самой смерти окружал всё, что могло бы внушить людям доброе о нем мнение. Ибо и священники, его наставлявшие, и те, кто имел случай с ним общаться, и даже его собственные родители уверяют нас, что видели в нем лишь натуру тихую, мирную и до крайности робкую. Столь велико было его самообладание с юных лет, и с такой непринужденной простотой умел он скрывать свою подлинную добродетель.
ГЛАВА II. О первых замыслах и некоторых особых занятиях Слуги Божия в отрочестве
То великое здание добродетели, которое мы узрели в Бенедикте Иосифе в зрелые годы, уже являло свои начатки, словно в наброске, в его отрочестве. Черты человека, коего Бог готовил для Своих великих замыслов, уже начинали проступать в его детском облике.
Едва достигнув пяти лет, он уже вознамерился сотворить в себе самом живой образ Спасителя, наиболее подобный, какой был ему возможен. Он размышлял, что для достижения сего сходства с Иисусом Христом необходимо сообразовать свое сердце с Его сердцем. Потому он говорил, что надлежит иметь «три сердца в одном».
Первое сердце — совершенно чистое, в высшей степени искреннее и благоговейное, дабы любить Бога нашего и служить Ему, с терпением снося все кресты, которые Ему будет угодно посылать нам во вся дни нашей жизни.
Второе сердце — совершенно открытое, любящее, щедрое на служение ближнему и в особенности — делу обращения грешников и облегчению участи душ в Чистилище. Для достижения сих целей он призывал часто и с горячностью молиться Господу и Его Пресвятой Матери.
Третье сердце — стойкое, суровое и сильное в отношении нас самих. Оно нужно, дабы не давать ни малейшей уступки собственным страстям, питать отвращение ко всякому роду чувственных удовольствий, умерщвлять и распинать собственное тело. Ибо чем более мы презираем и умерщвляем его в жизни сей, тем более Господь вознаградит нас в жизни грядущей.
Наконец, он говорил, что основание этого сердца, в коем три сливаются в одно, должно быть всецело кротким, мирным и смиренным, ибо на сем фундаменте и возводится здание святости.
Вследствие этого уже в самом нежном возрасте он установил для себя правила.
Относительно первого (к Богу): Всегда стремиться к величайшей чистоте совести, имея безмерный ужас перед грехом; всегда следовать божественным внушениям и быть верным Его благодати; деятельно стараться стяжать все добродетели в наивысшей степени совершенства, постоянно имея их пред очами.
Относительно второго (к ближнему): Всегда иметь на языке то, что в сердце, а в сердце иметь лишь благосклонные чувства к ближнему; любить его бескорыстно и помогать ему всеми возможными способами, особенно же молитвою, в которой он видел главное подспорье.
Относительно третьего (к себе): Никогда не доставлять телу ни малейшего удовольствия, пусть даже самого невинного; непрестанно умерщвлять его и презирать всеми силами.
Чтобы преуспеть в этом предприятии, он с того времени избрал для себя следующие правила:
- Отнюдь не доверять собственным силам и всецело полагаться на Божественную благодать.
- Вложить все силы в познание самого себя и познание Бога.
- Умереть для себя и жить всегда только для Господа.
- Использовать как могущественное оружие и действенное средство для достижения сей святой цели молитву, умерщвление плоти, бегство от опасностей и внутреннюю собранность, дабы стать свободным от всякого несовершенства и достичь вершины евангельского совершенства.
Все это он не только замыслил, но и исполнил на деле.
Он с того времени начал распознавать пороки, свойственные своему возрасту: легкомыслие, переменчивость, непостоянство, рассеянность, нетерпение, пристрастие к лакомствам, отвращение к труду и к добру и, наконец, непокорство. Именно с ними он и начал бороться в первую очередь, стараясь украсить свой возраст противоположными и приличествующими ему добродетелями.
Но с особым усердием он старался уравновесить свой живой и пылкий нрав — непобедимым терпением, а свою деятельную натуру — глубочайшим смирением. Эти две добродетели всегда были им любимы превыше прочих и являют собой истинный признак подлинных учеников Иисуса Христа, сказавшего нам: «Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф. 11:29).
Сколь велик был его успех в сем замысле с самых ранних лет, с очевидностью явствует из свидетельства его собственных родителей, которые говорят, что по мере того, как их сын возрастал летами, возрастал он и в премудрости пред Богом и пред людьми (ср. Лк. 2:52).
От благочестивого подражания Святой Мессе, которое он устраивал в малой домашней молельне, им же самим и созданной, он с невероятным порывом перешел к тому, чтобы прислуживать на ней в церкви, проявляя в сем святом упражнении величайшее рвение.
Именно тогда этот светильник, доселе державший свой свет сокрытым дома, «под сосудом» (ср. Мф. 5:15), начал дивно сиять в Доме Божием, на глазах у всех. «Проникнутый величием святых мест и святостью страшного Таинства, — таковы слова его дяди Венсана, — он выказывал, присутствуя при них, воистину назидательную скромность».
С той поры, как он переступил порог церкви, она стала для него самым отрадным прибежищем. Боже упаси, чтобы он пропустил хоть одну святую службу! Уже тогда было ясно видно, что здесь его средоточие, где он обретал свой покой и отдохновение, и что он избрал «лучше быть у порога в доме Божием, нежели жить в шатрах нечестия» (ср. Вульг. Пс. 83:11). Поистине можно сказать, что впоследствии он провел почти всю свою жизнь в храмах или в паломничествах к ним.
И в самом деле, никогда не бывало, чтобы он пропустил богослужение или духовные наставления, которые то и дело проводились в церкви, особенно по праздникам. Это явствует как из заметок, которые он носил с собой и которые я нашел у него после смерти, так и из согласного и единодушного свидетельства всех, кого опрашивали о его поведении в отроческие годы.
Этот благословенный отрок находил единственную отраду в священнодействиях, и превыше всего — в слове Божием, внимал ли он ему, читал ли, или просто размышлял о нем.
Во Франции, особенно в сельских приходах, существует обычай: после воскресных и праздничных служб, на которых присутствует народ, люди отправляются отдохнуть и развлечься. Бенедикт Иосиф шел на такие увеселения неохотно, и лишь тогда, когда его вели те, кому он обязан был повиноваться. К такого рода гуляньям он, как свидетельствуют его родители, «не выказывал ни вкуса, ни привязанности» и очень часто покидал их, чтобы пообщаться с людьми постарше и посерьезнее.
Происходило это в нем не от духа беспокойства, столь обычного для других детей, которые, сколь скоро увлекаются какой-либо игрой, столь же скоро выказывают усталость и скуку, взыскуя новых; не от духа меланхолии, которая детям в том возрасте вообще не свойственна, а с нравом Бенедикта, всегда веселого и радостного, совершенно не сочеталась. Достаточно было взглянуть ему в лицо, чтобы развеселиться, даже в том презренном состоянии, до которого он довел себя в последние годы.
Нет, это было проявлением зрелой души в теле отрока и сладостным влечением Небесного Духа, призывавшего его к общению с Собою. В действительности, если того требовали обстоятельства, он был душою компании, предающейся пристойным забавам, и никогда не выказывал ни обиды, ни малейшего признака огорчения, что бы ни было сказано или сделано против него, будь то в игре или по чьей-то злобе. Как свидетельствовал его дядя Венсан, он «никогда не выказывал [огорчения], оставался общителен в развлечениях и всегда всем был доволен».
Когда же Бенедикт Иосиф научился как следует читать, тогда и стало ясно, к чему вело его это страстное желание и этот пылкий порыв к грамоте. О, тогда он стал почти неуловим! С такою жадностью он припал к благочестивым книгам, что почти всегда пребывал с ними в руках. Всякое, даже невинное, удовольствие становилось для него все более скучным и невыносимым. «Когда он научился читать, — так выразились его родители, — его почти невозможно было найти; и вместо того чтобы предаваться невинным забавам, он уединялся, дабы читать благочестивые книги».
С того времени в нем зародилась необычайная любовь к уединению, к тишине, к внутренней собранности и к молчанию. Казалось, он забывал о себе самом и о всех возможных нуждах; никогда не осмеливался о чем-либо просить. Как свидетельствует его дядя-настоятель о. Франсуа-Жозеф, часто приходилось его кормить, поить, согревать, не ожидая его просьбы. Это была дивная сдержанность, и Бенедикт Иосиф неизменно сохранял ее до самой смерти, даже пребывая в самой крайней нужде. Но когда он был еще отроком, на это обращали мало внимания, приписывая такое поведение робости и природной стыдливости.
ГЛАВА III. О его первых занятиях
Таков был образ жизни отрока Бенедикта в том, что касалось веры и благочестия. С этим он сочетал не меньшее усердие в исполнении обязанностей, полагающихся ему по возрасту, каковыми были в первую очередь учеба и послушание старшим.
Когда отроку исполнилось пять лет, родители, видя его великое рвение к учению, не замедлили отправить его в школу. Первым наставником Бенедикта Иосифа был о. Данотель, достойнейший священник, в то время школьный учитель и викарий в Аметте, а ныне настоятель в Буавале. Под его руководством Слуга Божий пребывал примерно до семи с половиной лет.
Добродетель столь дивно стойкая и сияющая, какой обладал этот отрок, не могла не выделяться на фоне несовершенств других детей. Те, будучи в том возрасте более движимы чувственными впечатлениями (которые сильно властвуют над воображением), нежели руководствуясь разумом, обыкновенно становятся мучением и тяжким испытанием для терпения тех, кто ими руководит, особенно для учителей, что дольше всех имеют их перед глазами. Добродетель Бенедикта не могла не пленить сердце сего наставника (а впоследствии, как мы увидим, и других) и не оставить в нем глубочайшего впечатления, которое не могло стереться ни от разлуки, ни от течения времени, но заставляло его предчувствовать в мальчике нечто великое.
В этом возрасте, несмотря на присущее детям простодушие и неопытность, им нетрудно хотя бы понемножку обманывать своих наставников. Страх перед выговором или наказанием обостряет ум отроков, и они нередко прибегают к лицемерию, изображая добродетель, а во зле защищаются всегда готовым оружием — ложью, что, увы, слишком хорошо известно из опыта. Но поведение, во всех своих частях цельное и постоянное, не оставляет места для подобных подозрений.
И все же к свидетельству этого первого наставника отрока Бенедикта мне приятно добавить свидетельство некоего Франсуа-Жозефа Форжуа, служившего у помянутого священника-учителя. Хотя этот человек был не из тех, кто внушает робость, отрок вел себя с ним так же, как и с самим наставником. Он засвидетельствовал, что «заметил в этом ребенке, в отличие от всех прочих его сверстников, скромность, благочестие, послушание, кротость, спокойствие и усердие в изучении чтения, а в особенности — начатков веры».
Пробыв около двух с половиной лет под началом о. Данотеля, Бенедикт Иосиф перешел в школу к о. Бартелеми-Франсуа де ля Рю, дабы усовершенствоваться в чтении и письме и обучиться арифметике. Этот новый наставник, отметив в нем все те прекрасные дарования, которые мы уже видели в отзывах родителей и других очевидцев: благочестие, послушание, невозмутимость, кротость, скромность, усердие в учении и иные подобные качества, — был особенно поражен одним свойством, слишком редковстречающимся у учеников по отношению к их учителям.
Качество это заключалось в том, что отрок выказывал столь великое расположение к своему наставнику, что нисколько его не боялся. «Это было следствием, — как свидетельствует тот же учитель, — незапятнанной совести, которой не в чем было себя упрекнуть. Столь безмятежна была его совесть в этом отношении!» Так он заключает, добавляя, что «был столь доволен и так удовлетворен упомянутым Бенедиктом Иосифом Лабром, что не припомнит, чтобы когда-либо сказал или сделал ему что-либо, способное его опечалить».
Из всего сказанного ясно видится, с какой незапятнанной чистотой и искренностью наш Слуга Божий прошел самые опасные годы, каковыми являются лета отрочества, особенно от семи до двенадцати. В этом возрасте невинность часто терпит крушение, ибо в эти годы обыкновенно властвуют более воображение и чувства, нежели разум. «Ибо призраки суетного помрачают доброе, и волнение похоти развращает ум незлобивый» (ср. Прем. 4:12), — как говорит Дух Святой.
Но о нашем отроке Бенедикте воистину можно сказать: «и прочее… по закону Божию отрок соблюдал» (ср. Вульг. Тов. 1:8).
ГЛАВА IV. О его юности, о жизни под руководством дяди и о его Первом причастии
Великий Учитель Церкви, св. Иероним, восхваляя отрочество одного святого мужа и упоминая мимоходом о дарах Небес и признаках святости, что в нем сияли, прибавляет: «Пусть все это будет даром благодати, который был ему дан прежде трудов; ведь Бог, предвидящий будущее, и Иеремию освящает во чреве, и Иоанна побуждает взыграть во утробе матери. Я же перехожу к тому, что после двенадцатого года он собственными трудами избрал, предпринял, удержал, начал и совершил».
То же самое я, насколько мне дозволено, сказал бы и о нашем Бенедикте Иосифе. Но прежде чем перейти к тому, что он совершил после двенадцатого года, мне хотелось бы поразмыслить вот о чем: тот Бог, Который предназначал вести сего Слугу Своего теми суровыми путями, которые тот впоследствии всегда хранил и любил, заранее приуготовлял его к грядущим трудностям через те внутренние борения, которые, как мы видели, он претерпевал до сего времени, стремясь сообразовываться благодати.
К этому следует добавить то, что засвидетельствовали его собственные родители, сказавшие, что по мере того, как их сын возрастал летами, возрастал он и в премудрости пред Богом и пред людьми (ср. Лк. 2:52). Подобную же хвалу воздает св. Бернард своему Малахии, когда пишет: «Таково было его отрочество; но не иначе прошла и его юность, в той же простоте и чистоте; с той лишь разницей, что с возрастанием лет, возрастала в нем и премудрость, и благодать у Бога и у людей. Он был и наставником, и правилом для своих братьев. Они читали в его жизни, как им надлежит себя вести, а он предшествовал им в праведности и святости пред Богом. И сверх общих для всех упражнений, он совершал много особых подвигов, в которых всех превосходил, и никто из прочих не мог следовать за ним в деяниях столь трудных и возвышенных».
Подобное же свидетельство о Слуге Божием Бенедикте дают и его родители, говоря о его поведении до двенадцатилетнего возраста. В этих летах они отправили его под руководство его дяди по отцу, настоятеля в Эрене о. Франсуа-Жозефа Лабра.
Они свидетельствуют, что за все время, пока он был под их опекой, он «постоянно отличался самой искренней набожностью, присутствуя на всех службах и наставлениях со вниманием и воистину назидательной скромностью; мудростью и благоразумием, никогда не говоря и не делая ничего неподобающего или неприличного; послушанием, всегда исполняя с готовностью и радостью все, что ему повелевали; спокойным нравом, так хорошо ведя себя по отношению к родителям, братьям и сестрам, что никогда не давал повода ни к малейшему раздору между ними; и, наконец, дивным терпением в перенесении недостатков и несовершенств своих отца, матери, братьев, сестер и сверстников, всегда сохраняя веселый и безмятежный вид, что бы ему ни сказали или ни сделали, — до такой степени, что он приводил в смущение и молчание тех, кто говорил ему или делал зло».
Уже из этого, и особенно из последнего свидетельства, ясно виден путь, каким Господь желал освятить Своего Слугу. Ибо с годами Бенедикт пришел к тому, что почитал за наслаждение насмешки, оскорбления и самое жестокое обращение; более того — он сам, с жаждою, искал их.
Столь прекрасные качества делали этого сына особенно любимым и дорогим его родителям, равно как и всем, кто его знал. Однако, видя его редкие дарования и возлагая на него самые большие надежды, они охотно лишили себя его присутствия. Они рассудили, что юноша, подобный Бенедикту Иосифу, заслуживает иного, более глубокого воспитания, нежели то, на которое можно было надеяться в родительском доме, где он не мог столь же успешно продвигаться в учении.
Поэтому они отправили его в Эрен, к о. Франсуа-Жозефу Лабру (родному брату его отца, Жана-Батиста), который был в то время приходским священником. Как уже говорилось, он приходился Бенедикту не только дядей, но и крестным отцом. Ему-то родители и доверили всю заботу о сыне, дабы он приобщил его к изучению латинского языка. Это произошло около 1760 года, когда Бенедикту Иосифу было, как упоминалось, около двенадцати лет.
Этот священник обладал всеми качествами, которые составляют превосходного пастыря, о чем я и сам узнал из бесед со Слугой Божиим, и что явствует из многих писем, оттуда к нам пришедших, вплоть до того, что он, как мы увидим, отдал жизнь свою за овец своих.
Легко вообразить, с какой любовью этот священник, пастырь и дядя, обладавший упомянутыми качествами, принял его и с каким усердием принялся возделывать столь благородное растение. И каких же успехов достиг с такой помощью наш Слуга Божий, который и помыслить не мог ни о чем, кроме небесного!
Видя ангельские нравы своего племянника, дядя прежде всего счел своим долгом подготовить его к Первому причастию, которого тот пламенно желал, и объявил ему о своем решении.
Нелегко описать радость и ликование, наполнившие сердце благочестивого юноши при этом известии, и то, сколько он сделал, чтобы достойно приготовиться к первой встрече с Богом, высочайшее представление о Котором он уже составил в своей душе посредством долгих размышлений.
И во-первых, глубоко взвесив слова ап. Павла: «Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего…» (ср. 1 Кор. 11:28), он обратил свои помыслы на то, дабы очистить свою совесть от малейшего изъяна посредством подробнеййшей генеральной исповеди. Это была первая из шести генеральных исповедей, которые он потом совершил, как мы увидим далее.
Поскольку метод, который он применял, особенно для генеральной исповеди, воистину назидателен, я льщу себя надеждой, что благочестивый читатель не сочтет неуместным, если я вкратцe опишу его здесь. Я делаю это как для того, чтобы не быть вынужденным повторять то же самое в другом месте, так и, в особенности, потому, что это может принести пользу тому, кто захочет им воспользоваться.
Итак, он, будучи глубоко убежден, что мы ничего не можем без благодати Божией — ни даже подобающе осмыслить грехи свои, а уж тем менее изгладить их, — в первую очередь вверял себя Господу, дабы испросить света и благодати, дабы увидеть свои проступки и состояние своей души.
Затем он со вниманием приступал к рассмотрению как самих заповедей, так и предписанных ими добродетелей. Он совершал это испытание в строгом порядке: во-первых, следуя порядку заповедей, а во-вторых — порядку времени. При генеральной исповеди он анализировал свою жизнь, двигаясь от самых недавних событий к наиболее ранним. При этом испытании он не судил себя, но лишь беспристрастно перечислял искушения и обретенные милости, и в особенности излагал, как он вел себя по отношению к ним.
После испытания совести Бенедикт испрашивал у Господа благодать сокрушения сердечного. Чтобы возбудить в себе покаяние, он приступал к размышлению о причинах для него, стараясь раскаяться совершенным сокрушением, размышляя в особенности о благости Божией, оскорбленной грехом.
Затем он поверял все — по порядку, с точностью, ясностью, смирением и величайшей простотой — суду духовника. Он выслушивал решение и слепо подчинял ему свое суждение, о котором более не имел никакого попечения, выслушав суждение исповедника, чье каждое слово почитал как оракул, сошедший с Небес.
Прежде чем получить сакраментальное отпущение грехов, он сгибался, низко склонив голову в глубоком молчании, обновляя в сердце скорбь о грехах. После этого слегка приподнимал голову, давая знак духовнику, что готов принять отпущение.
Он был уверен, что великое множество христиан идет в ад из-за дурно совершенных исповедей, о чем, как говорил, он узнал от святой Терезы и из одного духовного видения, в котором узрел три разряда кающихся, а именно: совершенных, несовершенных и ложных, представленных ему в виде трех процессий.
В первой он видел совсем немного людей, одетых в белое, — это были совершенные кающиеся. Они не только исполнили все, что требуется для совершения доброй исповеди, но и не пренебрегли ни единым средством, чтобы умилостивить Божественное правосудие: сверх дел покаяния, они старались обрести святые индульгенции. И они, облеченные в белое, тотчас после ухода из этой жизни вступали в блаженную славу.
Вторая процессия, которую он видел, также была немногочисленна, но все же больше, чем первая. Люди, ее составлявшие, были одеты в красное. Это были те, кто сделал все необходимое для действенности таинства покаяния, сиречь исповеди, но не достаточно усердствовали в исправлении последствий содеянного и в получении индульгенций. Посему путь их лежал в чистилище, чтобы исполнилось Божественное правосудие, а они совершенно очистились.
Третья, неисчислимая, ужасная и устрашающая процессия, состояла из людей, одетых во все черное. Это были те, кто — либо из-за значительной небрежности, допущенной при испытании совести, либо из-за отсутствия истинной скорби и намерения исправиться, либо из-за недостатка искренности (когда из-за стыда или по злому умыслу они утаивали грехи на исповеди) — принимали таинство покаяния без всякого плода и святотатственно. И потому они низвергались в бездну преисподней.
Совершив, таким образом, с описанным расположением свою генеральную исповедь при подготовке к Первому причастию, он, помимо того, дабы достойно принять Иисуса в Таинстве, усердно предался умерщвлениям плоти, размышлениям и молитвам, .
Каждый верующий знает, какие плоды производит в нас эта пища вечной жизни, в которой Иисус, Сын Божий, наш Искупитель, всего Себя дарует нам, дабы сделать нас причастниками и сонаследниками Своего Божественного естества (ср. 2 П 1:4) и сотворить нас, как говорит Ангельский учитель св. Фома Аквинский, «богоподобными» — и все это соразмерно нашему расположению. Как это происходит, он, Фома, объясняет через прекрасное подобие: «Точно так же, как малый черенок благородного растения, привитый к стволу дикому и грубому, заставляет его приносить цветы, листву и плоды своего вида, так и Иисус Христос, принятый нами во Святом Причастии, производит дивную прививку… Он вовлекает нас в Свою благость, дабы, как Он Сам творит цветы, листву и плоды праведности, так и мы через Него их творили».
И это божественное преображение (metamorfosi), или изменение, мы воистину увидели в Бенедикте Иосифе. С этого момента образ Иисуса Христа еще яснее воссиял в его дивных нравах, и уже тогда он мог сказать с апостолом Павлом: «…и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20).
Говоря более предметно, вкусив от этой небесной манны, ревностный юноша, казалось, утратил всякий иной вкус даже к пище земной, необходимой для пропитания. Его дядя о. Венсан с приязнью говаривал, что его племянник Бенедикт Иосиф скорее прошел бы по всем изысканным плодам его сада, таким как абрикосы, персики и т.д., нежели простер бы к ним руку без его позволения, даже если бы они вызывали у него сильнейшее искушение.
С того же времени он стал тайком уносить пищу, что ему давали, и через окно тайно передавал ее одному бедняку. А кроме того начал строго и скрупулезно соблюдать все посты, предписанные Церковью.
Другим следствием Святого Причастия стало то, что Слуга Божий отныне находил единственную отраду в уединенном общении с Богом. «Один, затворенный в тесной келье, он наслаждался широтой Рая», — как писал св. Иероним. Почти все свое время он проводил в отдаленной комнате (Gabinetto) в доме дяди, погруженный в чтение благочестивых книг, о чем мы еще подробнее расскажем в дальнейшем.
Наконец, отсюда же родилось (или, вернее, возросло) то его нежнейшее и дивное благоговение к Всесвятому Таинству. Оно было столь велико, что с того самого дня он не мог оторваться от алтарей, особенно там, где Святые Дары были выставлены для поклонения. Он проводил там целые дни, а порой и ночи (как будет сказано в своем месте), доказывая на собственном опыте, что «обращение с нею, Премудростью, не имеет горечи, и сожитие с нею — скорби, но радость и веселие» (ср. Прем. 8:16). Это благоговение было вознаграждено Богом поразительным образом еще здесь, на земле, после его смерти, о чем явственно известно всему Риму.
ГЛАВА V. О продолжении им учебы и об уважении, которое он снискал у дяди, учителя и однокашников
Как уже говорилось в предыдущей главе, родители отправили Бенедикта Иосифа к его дяде, господину Эренскому кюре, дабы он продолжил учебу. С этой целью его сразу же послали в школу, где он с самого начала отличился среди всех прочих школяров зрелостью, превосходившей его возраст. Но с тех пор, как добрый отрок принял Первое причастие, он казался уже не человеком, а ангелом. Его беспрерывнейшее рвение, его сосредоточенность, хорошо заметная даже внешне, его неизменно безмятежная серьезность, скромность, благоразумие, которое он являл при всякой встрече, до такой степени снискали ему уважение дяди и учителя, что с того времени ему было определено замещать самого учителя в его отсутствие всякий раз, когда того удерживали иные дела.
И сии священники не обманулись в своем суждении. Они замечали, что, благодаря некоему достоинству, которое дети в нем признавали, он внушал им более почтения, нежели даже учитель собственной персоной; как пишет г-н каноник Клеман, секретарь монсеньора епископа Булонского, слышавший о том от одной монахини-урсулинки, родом из Эрена, которая училась в школе вместе с ним. Подтверждает это и нынешний Эренский кюре, на основании сведений, о том полученных от очевидцев, достойных доверия, называя причиною сего уважения детей-соучеников к Бенедикту Иосифу его кротость и его благочестие.
Но сие уважение к Бенедикту рождалось еще и от других его качеств, которые вызывали к нему расположение и уважение не только у детей, но и у всех прочих.
Оставляю в стороне подлинные записи о его дивном и примернейшем житии, которое он вел во все время, пока пребывал в Эрене у дяди (кои, по Божественному провидению, Слуга Божий сохранил при себе до самой смерти, и кои можно будет прочесть в Приложении), а удовольствуюсь лишь тем, что приведу здесь свидетельства тех, кто имел больше всего возможностей общаться с ним в то время. Таковыми являются господа Жозеф Бриффе (Joseph Briffet), Жак Легэ (Jacques Legay) и Жак-Луи Тюлье (Jacques-Louis Thullier). Будучи опрошены по отдельности г-ном Эренским кюре по приказу епископа, все они ответили и заверили меня, что у них на глазах он неизменно вел жизнь самую мудрую и примерную; что он сурово выговаривал им, когда видел, что они делают или говорят нечто неподобающее или противное приличиям и Заповедям Божиим; что был благочестивейшим, скромнейшим и набожнейшим в церкви и что присутствовал на всех Божественных Службах, сосредоточенный и всегда неподвижный, и неизменно взирал в свой молитвенник, храня самую благопристойную позу; что весьма любил уединяться в своей комнате, где занимался чтением добрых книг; что вместо того, чтобы съесть хлеб, который ему давали, он собственноручно и весьма часто подавал его из окна бедняку; что когда он шел ради отдыха на прогулку со своим дядей-кюре, то брал с собою духовные книги и на ходу читал их. Одним словом, за все время, пока он пребывал в приходе Эрен, никогда не было замечено, чтобы он сделал хоть что-либо неподобающее или противное добру.
Среди духовных книг, которые юноша нашел в библиотеке дяди, той, чтонаиболее ему полюбилась и направила его на новый и трудный путь, который нам предстоит увидеть, стала [работа] о. Лежена1, прозванного Слепым. Он невероятно наслаждался рассуждениями и проповедями этого автора, и [книга] эта ежедневно была у него в руках; и сколько бы он ее ни перечитывал, даже уже запечатлев ее в своей памяти, которая у него была на редкость цепкой, он все же не мог насытиться ею. Однако наипаче проникли в его дух проповеди о муках ада и о малом числе избранных. Читая эти две проповеди и обдумывая каждое их слово, он был так потрясен и устрашен, что принял решение сделать все возможное, чтобы оказаться в числе избранных и избежать вечных мук ада и никогда не отступать ни перед какими трудностями, которые предстоит преодолеть, сколь бы тяжкими они ни оказались.
Оттого все помыслы, непрестанно занимавшие его душу, были обращены к поиску наисовершеннейших путей к вечному спасению и всецелому угождению Богу.
Юноше было тогда пятнадцать лет, и в ту пору на протяжении почти года он не занимался ничем иным, кроме как размышлял о сем предмете.
Он, так сказать, с колыбели носил в себе великое отвращение к мирскому и всегда являл особую приверженность к уединению, как то было видно доселе. Ныне же он чувствовал все более сильное влечение к тому, чтобы навсегда сокрыться в строжайшем уединении, ища, где можно было бы предаваться величайшим подвигам покаяния и где бы неукоснительнее всего соблюдался Устав.
Посему он принялся изучать различные монашеские ордена. Но ни один не отвечал устроению его духа; и подвиги, которые в них совершались, сколь бы суровы они ни были, казались ему усладами в сравнении с тем необъяснимым рвением к безмерному умерщвлению плоти, что он питал в себе.
Наконец, размыслив о безмолвном уединении, суровости и точном соблюдении устава траппистов, он остановил на свой выбор на этом ордене и вознамерился приложить все мыслимые усилия, дабы, во-первых, получить дозволение родителей, что, как он предвидел, будет в высшей степени трудно, а во-вторых, дабы быть туда принятым.
Приняв такое решение, он открыл свой замысел дяде и получил от него дозволение вернуться домой, дабы испросить согласия у своих родителей. Было ему тогда шестнадцатьлет.
Вернувшись в отчий дом, Бенедикт Иосиф тотчас со всем смирением и покорностью открыл отцу и матери свое желание. Всякий может вообразить, как поразило их сердца, столь нежно любившие сего сына, это внезапное предложение; тем паче, что речь шла о вступлении в один из самых суровых орденов в мире, да еще и в столь нежном возрасте. Оба они, движимые благими намерениями, решительно воспротивились сему его замыслу, особенно же мать.
Но в сем случае нельзя было не восхититься, насколько возросли в почтительном сыне дух покаяния и отрешенность от всего земного, даже от того немалого достояния, на которое он мог надеяться от родителей, будучи первенцем.
Ибо же благоразумный юноша, видя, что, сколь бы ни умножал он мольбы, не удается склонить их к своему благочестивому желанию, решил вернуться к дяде и ожидать того счастливого, вожделенного мига, когда Господь сам соизволит его утешить.
1 Жан Лежен (Père Jean Lejeune, 1592-1672) был знаменитым французским священником из конгрегации ораторианцев, широко известным под прозвищем Слепой Отец (le Père l’Aveugle). Он потерял зрение в возрасте 35 лет (ок. 1627 года), но это не помешало ему в миссионерской деятельности. Упомянутая «книга» — это его многотомное собрание «Проповедей» (Sermons), которое было невероятно популярно в XVII-XVIII веках.
ГЛАВА VI. О его возвращении и пребывании у дяди вплоть до смерти последнего
Бенедикт Иосиф, покорившись божественному провидению, вернулся в Эрен к своему дяде, но ничуть не оставил мысли однажды всецело удалиться от мира и жить согласно своему желанию в суровейших подвигах покаяния.
Все это время, то есть еще два с половиной года, вплоть до отшествия его дяди к лучшей жизни, в нем постоянно возрастало рвение, и все чаще его видели погруженным в чтение духовных книг.
То, сколь часто он приступал к святым таинствам, было особенно назидательно, ибо в тех краях сие еще не было в обычае.
Кроме того, он повсюду явственно выказывал собранность, послушание, чистоту и скромность, но в особенности он приучал себя к той суровой жизни, которую помышлял однажды начать согласно уставу траппистов, а устав этот всегда был у него в уме и в сердце. Он также не преминул строго и тщательно соблюдать все посты, предписанные Церковью.
Так он продолжал до 1766 года, когда Господь пожелал испытать сего юного слугу своего иными событиями, открыв широкое поприще для его милосердия. И хотя блаженный доселе всегда пребывал в уединении и сокрытости, он тотчас изменил свой прежний уклад и, забыв о своей склонности к уединению, поспешил, куда влекла его любовь к ближнему, когда произошел один случай, о котором я здесь кратко сообщу.
В тот год в Эрене, приходе его дяди, разразилась жестокая эпидемия, от смертоносной силы которой пали многие. Дома были полны больных до такой степени, что в семьях зачастую не оставалось здоровых, кто мог бы ухаживать за страждущими и подавать им лекарства и пищу, не говоря уже о том, чтобы выйти из дома и добыть это.
И вот при виде столь плачевного положения бедных людей явилось прекрасное состязание в милосердии между дядей, преусердным пастырем, и племянником, который в рвении и сострадании ничуть ему не уступал.
Оба они денно и нощно наперебой спешили то туда, то сюда — всюду, где, как они видели, того требовала чужая нужда, притом без всякой оглядки на собственную жизнь, которую они подвергали явной опасности.
И все воочию узрели глубину их милосердия: они служили всем несчастным и делались всем для всех (ср. 1 Кор. 9:22), не считаясь с расходами, не жалея сил и не щадя себя в трудах.
Деятельное и смиренное милосердие Бенедиктa Иосифa дошло в сем случае до того, что он сделался ради бедных людей презренным конюхом.
Пока те лежали больными в своих домах и не имели никого, кто мог бы присмотреть за их скотом, он брал на себя всю заботу о нем; и тогда можно было видеть, как этот благовоспитанный и опрятный юноша ходит по огородам и полям, ища и собирая все, чем можно было прокормить упомянутых животных. Сердце у всякого сжималось при назидательном зрелище того, как он с вязанками травы, сена и т.п. на плечах обходил хлева и своими руками давал корм скотине.
И вот, пока они оба равно были постоянно заняты столь назидательными делами милосердия, Господу было угодно дать покой дяде Бенедикта Иосифа, который в конце концов пал славной жертвой своей любви, заразившись во время неустанной и непрерывной помощи [больным]. В этом служении он претерпел невероятные лишения и совершенно лишил себя всего ради своих «овец», как то стало известно от самого Бенедикта, который говорил, что дядя его умер вконец разоренным и лишившись всего.
Так наш Слуга Божий осиротел, лишившись столь [великого] наставника; было ему тогда восемнадцать лет, и шел девятнадцатый год его жизни. Сей достойный пастырь умер в ореоле святости, и оплакивал его весь народ.
Такой удар не мог не отозваться глубочайшей болью в нежнейшем сердце юноши, особливо когда он размышлял о том, скольким он ему обязан, ибо тот любил его и был ему вместо отца.
И сие-то и стало тем великим событием, взирая на которое, он, поразмыслив о бренности человеческой жизни, еще более воспламенился желанием небесного и решимостью умереть совершенно для мира и для самого себя, исполнив замысел, который вынашивал доселе; тем паче, что теперь он считал себя более способным исполнить его ввиду несколько более зрелого возраста.
ГЛАВА VII. О его повторном возвращении в Аметт в отчий дом и о попытках исполнить замысел принять монашество у траппистов
После смерти Эренского кюре, дяди нашего Бенедикта Иосифа, он, как мы видели, был вынужден вернуться в Аметт в отчий дом в том же 1766 году.
Образ смерти, который он узрел в одном из самых дорогих ему людей и который привез с собою на родину, стал для него новым, еще более сильным побуждением, еще настойчивее склонявшим его освободиться от всего земного и поспешить в Ла-Трапп, к чему он уже готовился.
И поскольку главным его правилом было всегда стремиться к полной чистоте совести и не пренебрегать ничем, что могло бы послужить к вернейшему спасению, он прежде всего обратил свои помыслы к тому, чтобы снова совершить генеральную исповедь, вторую в его жизни, дабы вступить в монастырь человеком, совершенно обновленным благодатью Иисуса Христа.
Он и в самом деле совершил ее со свойственным емувеликим тщанием и рвением (о чем мы уже подробно рассказали выше). В это время он не переставал умножать свои молитвы и более чем когда-либо предавался умерщвлению плоти. [Делал он это] для того, чтобы испросить у Отца утешения (ср. 2 Кор. 1:3) благодать, им столь вожделенную, однажды во всем уподобиться Иисусу Христу, особенно в нищете, смирении и совершенном самоотречении (от коих добродетелей он, в своем глубоком смирении, почитал себя весьма далеким), а равно и для того, чтобы приучить себя к суровым подвигам, которые ему предстояло творить в будущем.
Он снова обратился к родителям с прежней просьбой о позволении отправиться в столь вожделенный ему Ла-Трапп, но встретил огромное сопротивление всех родных и особливо со стороны матери. Однако, сколько бы доводов ему ни приводили, он всегда твердо стоял на своем и отвечал одно: «Надлежит служить Божественным замыслам».
Слова эти были для него полны глубокого смысла. Ибо, хотя он и воздыхал о Ла-Траппе, а впоследствии, как мы увидим, и о других суровых обителях, он, однако, хорошо понимал, что дух его не успокоится, покуда не найдет [такого] строгого подвига, который бы отвечал его устроению — [жажде] страдать за Иисуса Христа — и помог бы совершенно уподобить его Ему.
Наконец, после долгой борьбы, Слуга Божий получил вожделенное дозволение от своих родителей, ибо они убедились, что такое постоянное рвение не могло быть не от Бога.
И вот наш Бенедикт Иосиф, преисполненный радости, отправился с их благословением в Ла-Трапп.
Но что же? Прибыв туда после долгого и тяжкого пути, он не был принят по причине возраста, еще недостаточно зрелого для той обители, которая, ввиду суровых подвигов, что там совершаются, требует уже крепкого и вполне взрослого сложения.
Всякий может вообразить, сколь чувствительным должен был оказаться для пламенного юноши такой нежданный удар.
И вот, пришлось ему, несмотря на безутешное горе, всецело предавшись воле Господней, вернуться домой, дабы ожидать более подходящего времени для исполнения сего своего замысла, которого он, впрочем, не оставил.
Тем временем, поскольку эта его попытка не увенчалась успехом, родители отправили его в Контвиль (Conteville), где другой его дядя, также священник [и] викарий, держал школу, дабы он усовершенствовался там в латинском языке.
Этот второй его дядя, который ныне является кюре в Де-ла-Песс (Delepesse), ничуть не уступает первому ни в рвении, ни во всех прочих добрых качествах, как о том извещает нас монсеньор епископ Булонский в письме, в коем он упоминает [кюре], говоря о добром свидетельстве, сообщенном нам о его племяннике:
«Среди писем, что я Вам посылаю, есть одно от г-на аббата Венсана, дяди досточтимого Бенедикта Лабра, чье свидетельство должно произвести тем большее впечатление, что он один из достойнейших священников, каких я знаю. Его выдающееся благочестие, его суровейшая жизнь, его милосердие, исполненное сострадания и щедрости к бедным, снискали ему такое уважение и всеобщее почитание, что в тех краях, где он известен, глас народа уже канонизирует его, ибо его обыкновенно величают не отец Венсан, а святой Венсан».
Сей достойнейший священник, уже зная о прекрасных качествах, которые он замечал в Бенедикте у себя дома, когда тот был еще мальчиком, а также получив сведения от другого, покойного, дяди и от родителей, не мог не взяться за его наставление с особливой любовью.
За то время, что тот был под его началом, он восхищался скромностью своего воспитанника, благочестием его и в особенности кротостью и духом покаяния.
Говоря о кротости, он свидетельствует: «С самой нежной юности он вызывал к себе любовь своей великой кротостью, коей в Контвиле он явил множество примеров. Среди учеников, коих я обучал, был один весьма злонравный, который, зная миролюбивый нрав Бенедикта, находил удовольствие в том, чтобы во всем ему прекословить. Бенедикт же никогда, ни словом, ни делом, не противился ему. Его терпеливая выдержка доходила до того, что он сносил значительные неудобства от зимнего холода, не [пытаясь] защититься от него и не жалуясь».
Говоря же о его духе благочестия и покаяния, он, среди прочего, замечает: «Я всегда отмечал в нем великое благочестие и рвение к чтению добрых книг. Труды о. [Жана Лежёна] Слепого были главным средством, что так воспламенило его к покаянию. Он читал их многократно и, обладая здравым суждением и прекрасной памятью, запечатлел в душе обретенные там истины».
И в самом деле, чтение этой книги постоянно будило в Бенедикте устремление удалиться в орден траппистов; но поскольку ему казалось, что дело слишком затягивается, — ибо приходилось ждать требуемого [для поступления] возраста, — он из-за этого пребывал в постоянном терзании.
К этому столь живому желанию, пылавшему в его сердце уже долгое время, то есть около шести лет, прибавилось новое пламя, когда ему довелось слушать в Контвиле «миссии»1 нескольких священников, которые с этой целью странствовали по тем краям.
Уже с тех пор, как он прочел труды о. Жена [Лежёна], знаменитого миссионера, он проникся особым уважением и несравненной любовью ко всем тем священникам, что посвящают себя подобному служению Слову Божию; уважение и любовь эти сохранил неизменно до самой смерти, стараясь при случае не пропустить ни единого их слова, и обыкновенно поверял самые сокровенные тайны своей души только таким людям.
Движимый этим уважением и побуждаемый жаждою к освящению своей души, он, находясь в Контвиле, последовал за священниками-миссионерами в Божаваль, Бриас, Зуаллекур и Реккема, не помышляя ни о чем ином, кроме спасения души.
В ту пору рвение его безмерно возросло, и, уже не в силах терпеливо ждать того времени, когда его примут в Ла-Трапп, он обратил свой взор на орден св. Бруно, именуемый Картезианским.
Он поведал эту мысль одному священнику, ректору семинарии, — имени его я не припомню, — который также подвизался на поприще Святых Миссий и, вероятно, был одним из тех, за кем Слуга Божий следовал во время оного благочестивого служения. К этому достойному священнику Бенедикт Иосиф питал великое уважение, и заслуженно, ибо тот проник вглубь его духа и вел его как превосходный наставник все время, вплоть до его вступления в Картезианский монастырь в Монтрёе, о чем мы поговорим позднее.
Блаженный принес ему генеральную исповедь, которая была третьей, и после нее решил полностью приготовиться для вступления в картезианский монастырь, известив о том своих родителей и испросив их благословения, для чего снова вернулся в Аметт, в отчий дом.
1 Речь идет о так называемых «внутренних миссиях» (missions intérieures) — широко распространенном в Католической Церкви XVII-XVIII вв. (особенно во Франции) пастырском движении. Эти миссии проводились среди сельского населения Европы с целью его повторной евангелизации, углубления знаний о вере и искоренения суеверий. Этим занимались в основном новые конгрегации, такие как лазаристы (основанные св. Венсаном де Полем) и ораторианцы (к которым принадлежал о. Жан Лежён), редемптористы, реже – иезуиты и капуцины. Миссии представляли собой многодневные циклы пламенных проповедей, часто на темы «последних вещей» (смерть, суд, ад и рай), и обычно завершались генеральной исповедью всего прихода. На месте завершения миссии часто водружали большой “миссионерский крест”, который служил постоянным напоминанием о данном событии.
ГЛАВА VIII. Новые трудности, с которыми Слуга Божий столкнулся как из-за своего призвания у родителей, так и у картезианцев в Лонгенессе и Монтрёе
Хотя Бенедикту Иосифу казалось не столь уж трудным получить на этот раз от родителей дозволение на картезианский монастырь, которое он прежде получил на Ла-Трапп, тем не менее, он не нашел их столь же расположенными к тому, чтобы удовлетворить его просьбу.
В особенности мать, глубоко сострадая сыну из-за великой любви к нему, не могла расстаться с ним. Чтобы испытать его постоянство, она не преминула напомнить ему, что, куда бы он ни пошел, он, конечно, не найдет тех удобств, что были дома; что, кроме того, он лишает себя всякой надежды, поскольку ему, как первенцу, надлежит стать главой [семьи], заботиться о доме и быть наставником братьям и сестрам, а также что, оставшись дома, он мог бы надеяться получить побольше, нежели остальные братья1.
Но все это не имело никакой цены для юноши, твердого в своем решении оставить мир, который он сердцем оставил уже так давно. Наконец, убедившись в его твердости духа, родители даровали ему вожделенное дозволение и свое благословение. И он, преисполненный радости, поспешил в картезианский монастырь в Монтрёе.
Прибыв в Монтрёй, он предстал перед настоятелем той обители и, изложив свою просьбу, получил в ответ, что он еще слишком молод для принятия, поскольку для вступления туда требуется достичь установленного возраста. Кроме того, ему необходимо знать церковное пение, которое именуется cantus firmus (твердое пение), и изучить диалектику; посему ему следует набраться терпения, подождать еще немного, заняться в это время указанными науками, и тогда, вернувшись, он будет принят.
Бенедикт с огорчением выслушал этот ответ, но, будучи, как обычно, всецело предан воле Божией, покинул то место. И, поскольку ему показалось, что он нашел способ ускорить исполнение своего желания, он поспешил в картезианский монастырь в Лонгенессе, что близ Сент-Омера, в надежде, что там его примут.
И в самом деле, надежда его не оказалась тщетной; ибо настоятель этой обители принял его и допустил к новициату.
Поначалу Бенедикту Иосифу показалось, что он ступил на землю обетованную. Но именно здесь Господь пожелал подвергнуть его одному из самых суровых испытаний, коими Он обыкновенно испытывает наиболее дорогие Ему души, подобно тому, как золото испытывается в горниле, — души, предназначенные для восхождения к высочайшим ступеням совершенства еще в этой долине слез. Не зря ведь пророк говорил: «De excelso misit ignem in ossibus meis, & erudivit me» (Свыше послал Он огонь в кости мои и научил меня; Плач Иер. 1:13).
Это и есть то испытание, о коем превосходно пишет св. Иоанн Креста, называя его «темной ночью», и которое мистики именуют также пассивным очищением.
Сей глубокий мрак, рождающийся от противления человеческой природы Божественной и исходящий от живого света, вливаемого Богом в душу, который высвечивает каждую крупинку несовершенства, открывая притом человеку бесконечное величие Бога и собственную ничтожность, соединенную с осознанием Божественной строгости, а также от влитой в душу Божественной любви, вследствие чего она ненавидит малейшее оскорбление Бога горше самой смерти. [Мрак этот] рождает в душе тревоги, опустошение, ужасы, угрызения совести и прочие подобные мучения, которые св. Иоанн Креста подробно перечисляет с великим мастерством во второй книге «Темной ночи» в главе 6, где он говорит об этом испытании.
Величайшие души Бог подвергает такой чистке, но особенно те, кого Его Божественное Величество призывает к возвышенному созерцанию, как согласно указывают Учителя, которые приводят тому множество примеров из Священного Писания, как то: Святой Иов, Иеремия и Давид.
Впрочем, оставив в стороне святых Ветхого Завета, заметим, что сие же водительство Божие явлено и в жизни многих святых, такихкак св. Тереза, св. Игнатий Лойола, а св. Франциск Сальский в юности дошел до прямо-таки чуть ли не до смертельной опасности от таковых мучений и тревог.
Все это я счел нужным изложить здесь несколько пространно, во-первых, потому что сие прольет свет на некоторые черты из жизни нашего слуги Божия Бенедикта, а во-вторых, дабы то, что является следствием добродетели, не было приписано недостатку. Так ошибиться весьма легко тем, кто не ведает путей Господних и созерцает события очами плоти, исходя из собственных несовершенств, ибо совершенно истинно сказанное Апостолом: «Animalis homo non percipit ea, quæ sunt Spiritus» (Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия; 1 Кор. 2:14).
Возвращаясь к нашему повествованию, скажем, что таково было состояние нашего Слуги Божия, с которым, конечно, мало сообразовывалось то молчание и то глубокое уединение, которым следуют картезианцы.
И все же, даже в таком мучительном состоянии добрый юноша не падал духом; единственное, что его не удовлетворяло, так это то, что, хотя монашеское устроение Лонгенесса и было суровым, лично для него оно казалось слишком мягким.
Однако Бог, Который имел иные замыслы относительно этой души, распорядился так, что через шесть недель Бенедикт оставил это место, хотя, как он сам мне рассказывал, и с сожалением, не зная, сможет ли он когда-нибудь вернуться в столь любимую им обитель. Но при этом он утешал себя надеждой, что однажды будет принят в Ла-Трапп, каковое желание в нем не угасло.
Бенедикт, покинув картезианский монастырь в Лонгенессе, снова явился к своему наставнику, о котором мы говорили выше и которому он прежде принес свою генеральную исповедь.
Сей достойный священник, глубоко постигнув дух Слуги Божия и составив о нем верное представление, успокоил немногими словами его тревоги и посоветовал ему на то время вернуться домой, что Бенедикт и сделал.
1 В данном контексте подразумевается бо́льшая доля наследства или, по крайней мере, преимущественное право на управление семейным имуществом. В те времена во Франции, особенно в сельской местности, часто действовал принцип майората (первородства). Мать Бенедикта напоминает ему, что как первенец он не только станет главой семьи и наставником для младших, но и унаследует основную часть имущества, чтобы сохранить его целостность, чего лишается, уходя в монастырь.
ГЛАВА IX. О жизни, которую Слуга Божий вел в отчем доме, и о новых прениях из-за его призвания на протяжении двух лет
Пройдя через это испытание, которому Господь подверг верного Своего слугу, Бенедикт вернулся домой, принеся с собой дух монастырской суровости, который он особо ревностно блюл в течение всего времени пребывания дома, а это было около двух лет.
Хорошо видя, что рука Божия пока удерживала его от обители, он, тем не менее, понимал, что призван к суровой жизни, хотя и не видел, каким именно образом. К этой задаче он и старался подготовиться всеми возможными способами.
Тем временем он не прекращал молитвы, часто возводя очи свои к горам вечным (ср. Пс. 120:1), откуда ждал большего света и помощи, чтобы в полноте ответить Божественной воле.
В эту пору, когда ему было двадцать лет, помимо постов, он ради той же цели тайно предавался и другим суровым подвигам. Добрая мать, опасаясь за его здоровье, зорко следила, стараясь обнаружить, каким образом сын терзает свое тело. И действительно, ей несколько раз удавалось застать его спящим на голых досках вместо того, чтобы покоиться в постели. Уязвленная горем при виде того, как сын столь жестоко истязает свое невинное тело, она принималась его бранить и упрекать за сие.
Бенедикт же всегда отвечал со смирением и радостью, что, мол, поскольку Бог призывает его к жизни суровой и подвижнической, он начинает таким образом готовиться, дабы последовать Божественным замыслам.
Эти прения между сострадательной матерью и сыном, суровым к самому себе, были почти непрерывными.
Мать, движимая добрыми намерениями, старалась отвратить его от благочестивого замысла столь суровой жизни, о которой он помышлял, и говорила ему, что никогда не даст согласия на его уход; ибо, оставив отчий дом, он не найдет средств к пропитанию. Бенедикт же отвечал ей: «Отпустите меня, матушка. Я буду жить кореньями, как анахореты! С помощью благодати Божией можно жить так же, как и они».
Шум этого столь горячего и долгого препирательства, которое Господь попустил ему, дабы он одержал славную победу, не мог оставаться в стенах дома. Слышно о том стало по всей округе; и едва ли нашелся бы человек, родственник или друг, который не ввязался в спор со слугою Божиим, стараясь отвратить его от этого замысла.
Блаженный приводил доводы, весьма веские по своей очевидности, и для опровержения их требовалось духовных сил не меньше, чем те, коими обладал Бенедикт. К этим доводам присоединялся еще и авторитет [Писаний и Церковного учения], что придавала им большую силу.
О. Тере, достойнейший священник и кюре в Бюрбусе, бывший тогда викарием в Аметте, свидетельствует, что в то время он восхищался великим терпением Бенедикта, сносившего резкие и колкие слова, которые ему говорили родные, равно как и о. Тере (тогдашний викарий в Аметте) — все с добрым намерением и полагая, что поступают правильно, расстраивая его благочестивые замыслы, которые тревожили, огорчали и приводили в смятение всю семью, а паче всего мать. Несмотря на все эти противодействия, Бенедикт оставался веселым, добродушным, послушным и покорным своим родителям, покуда не получил от них дозволения отправиться в картезианский монастырь в Монтрёе.
Великое постоянство Слуги Божия, соединенное с глубокой покорностью, смирением и кротостью, не могло быть побеждено плотью и кровью, а потому вполне закономерно, что начальствующие ему уступили: после столь долгого испытания и стольких доказательств, не оставлявших места для сомнений в том, что юноша действует по духу Господню, они наконец согласились на его просьбу.
Итак, Бенедикт начал готовиться к вступлению в новый картезианский монастырь в Монтрёе, где, как говорилось выше, его обещали принять при условии, что он изучит диалектику и пение.
С этой целью он отправился под наставничество о. Дю-Фура, который в то время был викарием в Линьи, а ныне является кюре в Анши-о-Буа.
ГЛАВА X. Он приступает к изучению диалектики и пения. Его жизнь в Линьи у о. Дю-Фура
Божественное Писание, повествуя о путях, коими Господь ведет Своих слуг, то именует их дивными (mirabiles) (ср. Откр. 15:3; Пс. 118:129), то — в ином месте — называет суровыми (duras) (ср. Иер. 4:18; Мф. 7:14).
Всякий, кто обратит взор на описанную нами часть пути, по которой ведом был слуга Божий Бенедикт Иосиф Лабр, без труда усмотрит, что она воистину дивна и сурова. И тем паче, что предел ее доселе остается сокрытым от самого Слуги Божия, невзирая на то, что он непрестанно ощущает мощные порывы шествовать по ней и на деле шествует, подобно тем таинственным животным, коих созерцал Пророк Иезекииль: “…и куда дух хотел идти, туда шли и они” (ср. Иез. 1:12, 1:20).
Но еще более дивным и суровым является тот весьма долгий отрезок пути, который нам предстоит обозреть.
И вот, он приступил к изучению диалектики, сиречь логики, а равно и пения.
Всякий мог бы подумать, что он с равным рвением предастся обеим наукам, принимая во внимание его великое стремление облачиться в одеяние св. Бруно1 в новой обители в Монтрёе. Однако сколь сильное влечение он питал к изучению пения, чтению благочестивых книг (к чему имел огромную охоту) и прислуживанию за мессой, столь же великое отвращение испытывал к диалектике. И сколько бы он ни понуждал себя, ему не удавалось преодолеть сию неприязнь; то же, что он все-таки постиг эту науку, было плодом скорее его блестящего дарования, нежели прилежания.
Его наставник, плененный прекрасными качествами такого духа, прилагал все старания, чтобы помочь ему. Впрочем, в этом он предоставлял ему свободу поступать так, как тот считал лучшим, будучи уверен благодаря безупречному поведению юноши, что все, что бы тот ни сделал, заслуживает одобрения.
Бенедикт Иосиф прожил в той обители три месяца, кои провел в непрестанном чтении благочестивых книг, в особенности [сочинений] Слепца, коими не мог насытиться, а также в непрерывной молитве и иных упражнениях христианского благочестия.
Но паче всего он тайно распинал плоть свою, нося в теле мертвость Иисуса Христа (ср. 2 Кор. 4:10), дабы приучить себя к еще большей суровости, о которой непрестанно размышлял и воздыхал, жаждая во всем и повсюду сообразоваться со своим Распятым Господом, Которого всегда имел перед очами и в сердце.
То отвращение, которое он с самого младенчества выказывал к невинным удовольствиям и любым, пусть даже дозволенным, развлечениям, ныне, в этом возрасте, когда он мог уже сам собою распоряжаться, укоренилось в нем глубочайше.
Никогда не удавалось склонить его к участию в обычных забавах, коим, по обычаю тех мест, предаются в сельских приходах в воскресные и праздничные дни по окончании церковных служб. Один из его соучеников задался целью увлечь его туда хотя бы единожды и предпринимал к тому различные попытки, побуждая его самым настойчивым образом.
Но тщетны были все его усилия, и никогда не довелось ему натешиться зрелищем того, как добрый юноша хоть сколько-нибудь смягчит свою привычную суровость и предастся какому-либо развлечению.
Не премину здесь заметить, что сколь сурово Бенедикт изнурял внешне свою плоть и чувства уединением, молчанием, постом и иными подобными строгостями, столь же мучительно был он распинаем в духе своем.
В нем все еще длилась та ночь очищения, о которой мы говорили выше, и иные ощутимые следствия коей мы увидим в дальнейшем. Она сгустилась именно тогда, когда, казалось бы, должна была воцариться ясность и когда он чаял обрести тишину и покой.
И в самом деле, Слуга Божий жаждал возможности однажды воспеть вместе с Царственным Пророком: «Ecce elongavi fugiens & mansi in solitudine ad eum, qui salvum me fecit a pusillanimitate Spiritus, & tempestate» (Далеко удалился бы я, и оставался бы в пустыне, [ожидая] Того, Кто спас меня от малодушия и бури; ср. Пс. 54:8–9).
Ему мнилось, что мир ему принесет новая картезианская обитель в Монтрёе, которая неудержимо влекла его к себе.
Посему, не в силах более ждать, Бенедикт, как только ему показалось, что он достаточно обучился логике и пению, поспешил в ту обитель, дабы принять иноческое облачение, обещанное ему ранее на тех условиях, которые он теперь исполнил.
1 Т.е. картезианский хабит.
ГЛАВА XI. Он принят в новый картезианский монастырь в Монтрёе. Его пребывание в сем монастыре и его уход оттуда
По завершении курса изучения диалектики и пения в августе 1769 года Бенедикт Иосиф отправился в Монтрёй.
Прибыв в новую картезианскую обитель, он предстал перед настоятелем того монастыря. Сей последний, усмотрев в нем все необходимые качества, без каких-либо затруднений согласился его принять; и действительно, он был принят в новициат в праздник Успения Марии или в один из дней его октавы.
Всякий может вообразить, как утешенила его возможность затвориться в том скиту. Пылкому послушнику казалось, что здесь он достиг, наконец, тихой пристани — предела своих устремлений; и с невероятной радостью принялся тщательно и скрупулезно соблюдать строгий устав сего ордена и творить все подвиги воздержания, кои там совершаются.
Но радость сия была мимолетной. Ибо, испытав все на деле, он нашел, что сей устав (который своей строгостью может легко устрашить даже самые крепкие души, жаждущие христианского подвижничества) для него слишком мягок — так ненасытна была его жажда страданий ради Иисуса Христа.
Хотя, по правде говоря, не только это не давало покоя его сердцу. Тот живой свет и тот живой огонь, что мы описали выше, коими Бог очищает и испытывает наиболее любимые души, дабы они умерли для самих себя и теснее соединились с Ним, усилились в нем паче прежнего.
Господь те только являл ему Верховное Благо, достойное бесконечной любви, и побуждал его к этой любви, но и открывал ему и собственную его низость, представляя ее достойной всякого презрения, а также требующей искупления суровейшим покаянием.
И подобно тому, как у взирающего пристально на солнце от преизбытка света ослепляется взор, и он видит светило лишь смутно, так и при этом Божественном Свете, в великом изобилии изливавшемся в сию прекрасную душу, блаженный уже не видел, или, лучше сказать, полагал, что более не видит самого Бога. И со стоном повторял он со св. Иовом: Cur faciem tuam abscondis, & arbitraris me inimicum tuum? («Зачем скрываешь лице Твое и считаешь меня врагом Твоим?»; Иов 13:24). И казалось ему, что рука Божия удаляет его оттуда, куда прежде призвал Его голос.
Сия внутренняя скорбь, это борение его духа были так велики, что он не мог их утаить, и вскоре они стали явны. Его муки вызвали сострадание у добрых иноков. Они, взвесив все, почли состояние Бенедикта явным знаком того, что Господь не желает видеть его в сем ордене и что Он хочет от него только одной жертвы — собственной воли. Посему они пришли к решению отпустить его, что и сделали, продержав его у себя шесть недель; случилось же это 2 октября того же 1769 года.
Покинув картезианскую обитель в Монтрёе, он в тот же день написал письмо своим родителям, давая им отчет о том, что с ним приключилось, и вместе с тем извещая о нынешних намерениях.
Письмо это поистине назидательно во всех своих частях и как нельзя лучшн послужит тому, чтобы дать нам представление о его благонравной душе, о его устремлениях и о его рвении, а также позволяет узнать, до какой степени уже дошел героизм его добродетелей. Посему я счел правильным поместить оригинал его в Приложении с документами, а здесь привести его в переводе с французского языка для утешения и назидания благочестивого читателя1.
Монтрёй, 2 октября 1769 года
Дражайшие батюшка и матушка,
Сообщаю вам, что, поскольку картезианцы не сочли меня пригодным для их образа жизни, я покинул их обитель во второй день октября. Я рассматриваю это как повеление Божественного Провидения, которое призывает меня к состоянию более совершенному. Они сами сказали, что это рука Божия выводит меня от них.
Посему я направляюсь в Ла-Трапп, в ту обитель, которой я так жаждал и так давно желал.
Прошу у вас прощения за все непослушания и за все огорчения, которые я вам причинил. Прошу вас обоих дать мне ваше благословение, дабы Господь сопровождал меня. Я буду молить Доброго Бога за вас во все дни жизни моей.
Главное, нисколько не беспокойтесь обо мне. Даже если бы я захотел там остаться, меня бы не оставили. Потому я весьма радуюсь тому, что Всемогущий ведет меня.
Позаботьтесь прежде всего о наставлении моих братьев и сестер, и особенно моего крестника. С помощью благодати Божией я больше никогда ничего вам не буду стоить и не причиню вам никакого беспокойства. Я вверяю себя вашим молитвам; я здоров и на слуг не тратился. Вышел только после того, как приступил к Таинствам.
Будем всегда верно служить Доброму Богу, и Он нас не оставит. Заботьтесь о своем спасении; читайте и практикуйте то, чему учит Слепец. Его книга указует путь на Небо, и, не исполняя того, что он говорит, нельзя надеяться на спасение. Размышляйте об ужасных муках ада, которые претерпевают целую вечность за один только смертный грех, совершить который ох как легко. Старайтесь быть в числе избранных.
Благодарю вас за всю доброту, что вы ко мне проявили, и за все услуги, что вы мне оказали; Добрый Бог воздаст вам за это. Обеспечьте моим братьям и сестрам то же воспитание, что вы дали мне; это средство сделать их счастливыми на Небесах. Без наставления невозможно спастись.
Уверяю вас, что вы освобождены от забот обо мне; я дорого вам обошелся, но будьте уверены, что с помощью благодати Божией я воспользуюсь всем тем, что вы для меня сделали. Не печальтесь о том, что я покинул картезианцев; вам не подобает противиться воле Бога, Который так распорядился ради моего большего блага и ради моего спасения.
Прошу передать мои наилучшие пожелания братьям и сестрам. Даруйте мне ваши благословения. Я больше не причиню вам никаких хлопот. Добрый Бог, Которого я принял перед уходом, поможет мне и поведет меня в том предприятии, которое Он Сам мне внушил. Я всегда буду иметь страх Божий перед глазами и Его любовь в сердце.
Твердо надеюсь быть принятым в Ла-Трапп; в любом случае, меня уверяют, что в орден Сет-Фон2, поскольку она не столь сурова, принимают и в более молодом возрасте; но я буду принят в Ла-Трапп.
Ваш покорнейший слуга Бенедикт Иосиф Лабр
1 Пер. с фр. ориг. письма из Приложения.
2 В письме Бенедикт Иосиф Лабр упоминает «Орден Сет-Фон» (Sept-Fons). На самом деле, это не отдельный церковный орден, а конкретное и очень известное аббатство Нотр-Дам де Сет-Фон (Abbaye de Sept-Fons). Это монастырь цистерцианцев (которые живут по Уставу св. Бенедикта, но с акцентом на аскезу и ручной труд). Исторически и Сен-Фон, и Ла-Трапп стали центрами реформы, которая привела к появлению траппистов (Цистерцианцев строгого соблюдения). В Ла-Трапп (куда так стремился святой) реформу проводил аббат де Рансе — она отличалась крайней суровостью, полным молчанием и тяжелыми аскетическими подвигами. В Сет-Фон реформу проводил аббат Эсташ де Бофор. Хотя жизнь там тоже была очень строгой и аскетичной, возможно, требования к здоровью или возрасту послушников (новициев) были чуть менее категоричными, чем в самом Ла-Трапп, поэтому св. Бенедикту Иосифу советовали попробовать поступить туда, если в Ла-Трапп откажут. Сегодня Сен-Фон – действующее траппистское аббатство во Франции (департамент Алье), известное своей строгой монашеской жизнью, а также джемами и пищевыми добавками, производимыми там монахами. В контексте письма фраза «орден Сет-Фон» означает просто «общину Сет-Фон» или «устав, принятый в Сет-Фон».
ГЛАВА XII. Блаженный направляется в Ла-Трапп, а затем в аббатство, именуемое Святой Обителью Богоматери Семи Источников (Sept-Fons), где его принимают. Жизнь Бенедикта Иосифа там и уход из сей обители
Из приведенного выше письма ясно следует, что наш Слуга Божий по-прежнему твердо держался своего первоначального намерения: облачиться в монашеские ризы в том ордене, который он почитал самым суровым, а именно в Ла-Траппе. Туда он уже ходил однажды, как мы видели выше, в более юном возрасте, по причине которого и не был тогда принят.
Итак, он вновь предпринимает это весьма долгое и трудное путешествие в самую суровую пору года. Но и теперь, во второй раз, он не был принят. Так распорядился Господь, Который, хотя Бенедикт того и не ведал, желал удовлетворить его стремление к той цели, к коей он стремился, то есть к вступлению в наисуровейший орден, но иным образом, о чем я сейчас поведаю.
Итак, с надеждой, о которой мы видели упоминание в его письме, он направил стопы свои к аббатству, именуемому Святой Обителью Богоматери Семи Источников (Notre-Dame des Sept-Fons).
Монастырь Сет-Фон (Sept-Fons) расположен в епархии Отён, в приходе Сен-Сирик-де-Дион. Он был основан Гишаром и Гийомом де Бурбон в 1132 году и принадлежит к Цистерцианскому ордену. Изначально он назывался Святой Обителью (Lieu-Saint), что как нельзя лучше приличествует святости обитающих там Реформированных Цистерцианцев. Эсташ де Бофор, парижанин, начал реформу в 1663 году и скончался в 1709 году в возрасте семидесяти трех лет, управляя сим монастырем в общей сложности пятьдесят три года, а с начала Реформы — сорок шесть лет. (3) Там соблюдается Устав св. Бенедикта буквально (ad literam). Сия обитель не имеет ничего общего с Ла-Траппом, кроме принадлежности к ордену, происхождения от цистерцианцев и устава, который соблюдается в монастыре.
Устав же Семи Источников значительно суровее. Здесь Божественный оффиций (служба) всегда поется полностью. Монахи неизменно встают в полночь, за исключением воскресений и других обязательных праздников, когда подъем немного позже. Трапеза у них бывает не раньше чем за три четверти часа до полудня, а то и позже. В дни поста они вкушают пищу лишь в часу девятом, то есть около двух или трех часов пополудни. Их вечерняя трапеза (коллация) состоит лишь из одного стакана вина без хлеба, что зовется «питием». В Великий же пост они приходят в трапезную лишь единожды, спустя четыре часа и четверть пополудни. К тому же, никогда не дозволяется превышать меру вина в 10 унций, назначенную каждому монаху.
Существует также множество иных особенностей, коими устав Семи Источников отличается от устава Ла-Трапп и кои, без сомнения, делают его более суровым. Но сего достаточно, чтобы развеять заблуждение многих, что путают монастырь Сет-Фон с Ла-Трапп, а также чтобы дать представление о суровости жизни, которую вел там наш Слуга Божий.
Итак, в этой обители Бенедикта Иосифа приняли в качестве хорового послушника. Он принял имя Урбан и облачился в монашеские ризы 28 октября 1769 года, будучи тогда в возрасте двадцати одного года.
Он уже полагал, что достиг места, предназначенного ему Богом до конца его дней, однако и здесь, как и в иных местах, довелось ему сильнее, нежели прежде, ощутить прикосновение милосердной руки Возлюбленного, Который, ведя его суровыми путями и все теснее привязывая к Себе, заставлял его изнемогать от любви (ср. Песн. 2:5).
Та ночь, о которой мы говорили выше, сгущая здесь свой мрак более, чем когда-либо, понуждала эту душу искать своего Жениха; и казалось ему, что он непрестанно слышит глас: Ubi est Dominus tuus? («Где Бог твой?»; Пс. 41:4).
Мнилось ему, что Бог удаляется от него тем дальше, чем ближе Он находится. Так познавал он любовь Его, подобно тому, как любящая мать испытывает привязанность своего малого дитяти, скрываясь и побуждая его искать себя.
Пребывая в столь мучительном состоянии, он не оставлял тщательного соблюдения устава и обычаев Святой Обители, поучался в Законе Божием и ревностно хранил Его заповеди. И тем не менее, ему казалось, что все он делает недостаточно хорошо и что он исполнен пороков.
Таково уж свойство благой души, как отмечает великий понтифик св. Григорий: страшиться вины даже там, где ее нет (Bonæ mentis est, ibi peccatum metuere, ubi peccatum non est; ср. S. Greg. M., Epist. XI, 64).
Эта любовная мука жестока, как смерть, а жажда все большего очищения в любви люта, как преисподняя (ср. Песн. 8:6).
Но наконец Бог, призывавший Своего Слугу к новому роду подвижничества в миру и к жизни еще более суровой, сокровенным и дивным промыслом распорядился так, что из опасений за его здоровье он был отпущен из обители. Случилось это 2 июля 1770 года.
Сие ясно явствует из свидетельства, найденного мною при нем после его смерти; свидетельство это можно прочесть в Приложении с документами. В нем с благочестивой простотой, чуждой притворства и льстивых речей, утверждается, что он жил в обители достойно.
Это дополнительно подтверждается письмом преподобнейшего отца аббата Сет-Фон, написанным преподобнейшему отцу аббату Казамари 15 июня сего 1783 года. В нем он утверждает, что книга, в которой записан его уход из новициата, гласит: он был благочестив, послушен, трудолюбив и весьма скорбел, покидая монастырь.
Насколько скорбным было для него расставание с сей обителью, ясно видно из самого письма; но еще понятнее это станет, если вспомнить о том рвении, о тех странствиях и усилиях, что предпринял он, дабы наконец вкусить, как некое наслаждение, суровость монастырского устава, соблюдаемого здесь со всей строгостью.
Ныне же он увидел, что всякий доступ сюда ему прегражден. Он в полной мере постиг, что Господь желает от него лишь жертвы воли, подобной жертве Авраамовой, но не желает совершения ее на деле, то есть прохождения жизненного поприща в монастырских стенах.
Но непонятно ему, куда направить стопы. Помышляя же о речении Спасителя нашего: «Nemo mittens manum suam ad aratrum, & respiciens retro aptus est regno Dei» (Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия; Лк. 9:62), он почитает недостойным возвращаться к обладанию тем, что оставил ради любви к Иисусу Христу.
Итак, там он видит затворенным путь в иночество; здесь же сам добровольно затворяет для себя двери отчего дома. Что же остается ему в таком положении?
Однако он не теряет мужества и, преисполненный упования, с пламенной молитвой прибегает к Богу, дабы Тот Сам стал его спутником и вождем.
И упование сие не было тщетным. Ибо в дух его нисходит свет, указующий ту стезю, которую нам предстоит увидеть далее; и этою стезею Отец светов (ср. Иак. 1:17) привел его к свершению того подвига, который Сам ему и внушил.
ГЛАВА XIII. Череда его паломничеств
Если дивен был путь, коим доселе ведом был Слуга Божий Бенедикт Иосиф, то еще более дивен тот, что предстоит нам увидеть.
Слуга Божий, освободившись в одночасье и от уз мира, и от монастырских обязанностей, не устрашился никаких трудностей в служении Богу. Будучи готов к величайшим свершениям, подобно Аврааму-страннику, который по повелению Божию вышел из Ура Халдейского, отечества своего, и оставил родство свое (ср. Быт. 12:1), он также двинулся в путь, дабы следовать Духу Господню, куда бы Тот его ни повел.
Понимая, что Рим есть средоточие Католической веры, счастливый Сион, избранный Богом для особого Своего пребывания (ср. Пс. 131:13), место триумфа и упокоения славных Первоверховных апостолов, а также множества служителей и героев, кои кровью и добродетелями прославили Церковь Иисуса Христа, и зная, что там, как говаривал св. Иоанн Кантий, благодаря сокровищнице индульгенций всегда отверст путь к прощению грехов, он почувствовал сильное влечение к этому Святому Граду, где Бог ожидал его ради Своих высочайших тайных замыслов, о которых я не считаю нужным или уместным здесь рассуждать.
Посему, не медля ни мгновения, он направил первые шаги своего паломничества к Риму.
Прибыв в Кьери в Пьемонте, он написал оттуда письмо родителям, помеченное 31 августа 1770 года, как для того, чтобы известить их о своем уходе из монастыря Сет-Фон, так и для того, чтобы передать им свое последнее «прости», после которого они не имели о нем никаких вестей вплоть до самой его смерти. Оригинал этого письма хранится у г-на аббата Венсана, кюре в Эф (Oeuf) близ Сен-Поля, который обещает прислать копию, но она доселе не доставлена в Рим.
В этом своем паломничестве блаженный не упускал случая посетить каждое святилище, которое находил в землях, через кои проходил, и о которых выказывал полную осведомленность.
Из Пьемонта он продолжил свой путь в Лорето, куда прибыл лишь в начале ноября того же года. Это заняло столько времени не только потому, что он неизменно держал путь свой пешком, но и потому, что задерживался в святилищах, которые встречал по дороге или ради которых отклонялся от прямого пути.
Прибыв в Лорето, он впервые поклонился той прославленной святыне, которая впоследствии стала его излюбленной, как мы увидим далее; он сохранил к ней невыразимое благоговение и получил там изобильнейшие милости.
Насытив в Лорето свое благочестие, он продолжил паломничество в Ассизи, дабы почтить память Серафического отца св. Франциска, к которому питал особую любовь, и прибыл туда до 20 ноября того же года.
Движимый уважением и благоговейной любовью, он помыслил вступить там в Братство вервия (Confraternita del Cordone) помянутого святого. К этому свершению он подготовился, прежде приступив к Святым Таинствам. И действительно, он был записан в это Братство 20 ноября вышеуказанного года.
Вероятно, с этого времени он возымел обычай носить на голом теле тонкий шнурок (cordicella), который был обнаружен на нем при снятии одежд после его смерти. С той поры он стал выказывать еще более явные знаки почитания сего Ссвятого, являя особое почтение к тем церквям, где чтили память об этом святом основателе.
Из Ассизи он продолжил свой путь в Рим, куда прибыл впервые в начале декабря. Там он был принят в странноприимном доме святого Людовика Французского (San Luigi dei Francesi). Имя его обретается записанным в хранящейся там книге паломников под 3-м, 4-м и 5-м числами декабря 1770 года.
Однако пребывание его в Риме не ограничилось лишь этими тремя днями. Он не покинул города, пока вполне не насытил свое благочестие и не совершил благоговейного обхода всех святынь сего благодатного Града; и с той поры он завел обыкновение проводить в этих церквях целые дни напролет.
Нелегко описать, сколь нежные чувства испытывал сей благочестивый паломник, особенно при посещении драгоценных святынь, связанных с нашим Распятым Искупителем, что хранятся и почитаются в этом Святом Граде. Пред ними он истаивал от умиления, исполненный одновременно сострадания и сердечного сокрушения.
Особую же привязанность выказывал он всегда к великой Матери Божией, почитая Ее изображения, в особенности самые прославленные, от которых, казалось, не в силах был оторваться. После Марии первое место в его благочестивом сердце занимали среди святых апостолы Петр и Павел, к гробницам которых влекло его, словно магнитом.
Так, прожив там весь остаток последнего месяца 1770 года и добрую часть нового, 1771 года, он отправился в обратный путь, совершив благочестивое паломничество в Лорето, куда чувствовал внутреннюю тягу.
Итак, он вышел из Рима в Лорето, где оказался во второй раз около середины сентября 1771 года.
Во время сего путешествия, в месяце июне, еще до прибытия в Лорето, Слуга Божий посетил Фабриано (Fabriano), дабы воздать почести св. Ромуальду, основателю ордена отшельников и монахов-камальдолийцев, прославленному своими выдающимися добродетелями и особенно строгим подвигом.
В этом городе он был принят в приюте св. Иакова Старшего, где задержался на несколько дней.
Там не смогла укрыться его добродетель, отчего народ начал величать его святым. Он же, всегда старавшийся быть в сокрытии и, по глубочайшему своему смирению, не в силах вынести, чтобы ему оказывали какое-либо почтение, тотчас удалился, едва лишь заметил сие.
Обо всем этом мы узнали из письма г-на кюре Паджетти, который во все время пребывания блаженного в Фабриано был его духовным наставником. Он также добавляет, что Бенедикт Иосиф, уходя, сказал ему, что вознаградит этот приют за оказанное милосердие. Эти слова упомянутый г-н кюре воспринял как своего рода пророчество, говоря, что оно исполнилось, когда впоследствии некая дама, проживавшая в Лорето, оставила сему богоугодному заведению завещательный дар в размере 100 скудо.
В тот раз, пробыв в Фабрианооколо 15 дней, он вновь принес свою генеральную исповедь упомянутому господину кюре Паджетти. Сей священник дает следующее свидетельство об этом поступке, как и о поведении блаженного в целом:
«На следующий день я вернулся в церковь, чтобы служить мессу, и нашел его там же. Он вошел следом за мною в ризницу и, приблизившись, сказал, что имеет великое желание принести мне генеральную исповедь. Я обещал удовлетворить его желание.
Действительно, через два или три дня, вернувшись в ту же церковь и найдя его на обычном месте, я подошел к нему и спросил, готов ли он к генеральной исповеди. Он ответил утвердительно.
Введя его в ризницу, я выслушал его генеральную исповедь, охватывавшую жизнь его с самого нежного возраста и до того дня. При этом я не мог не дивиться действиям благодати в том, кто умеет на нее откликнуться, и тому, как он сообразовывался с нею до сего времени, невзирая на козни и искушения диавола. В особенности же [поразило меня] одно принятое им решение (которое он мне не открыл полностью): служить Господу с вящим совершенством, если Господь то попустит. Однако Господь, следуя Своим праведнейшим замыслам, дозволил этому продлиться лишь краткое время. Через болезнь Он дал ему уразуметь, что желает видеть его на том пути, на который он уже вступил, и произошло это совсем недавно.
Милости, которые блаженный получал свыше, он называл «снами». Он поведал мне, что имеет намерение и чувствует вдохновение совершить паломничество в Компостелу, дабы поклониться мощам св. Иакова, к которому питал глубокое благоговение.
Он питал глубокое почтение к Святейшему Человечеству Господа нашего и к Пресвятой Марии; горячо и сострадательно молился за души в чистилище; и выказывал великое презрение к самому себе, называя свое тело не иначе как мерзкой плотью (corpaccio).
Также он являл великую любовь к ближнему, как духовную, так и телесную: духовную — вознося пламенные молитвы к Богу за все творения в мире; телесную — раздавая нищим все, что сам получал как милостыню, и оставляя себе лишь малую толику для весьма скудного пропитания на текущий день.
Такова была жизнь, которую он вел в Фабриано и которой придерживался с тех пор, как Бог призвал его к сему образу жития».
В том же 1771 году он предпринял паломничество в Неаполитанское королевство, дабы посетить там самые прославленные святыни, среди которых знамениты: [базилика] св. Николая, епископа Мирликийского, в Бари; [собор] св. Януария в Неаполе; [святилище] св. Михаила на горе Гаргано и немало других.
Итак, наш Слуга Божий прибыл в Бари 31 октября 1771 года, где прожил в странноприимном доме три дня подряд согласно обычаю того места. Имя его обретается записанным в книге паломников под 31 октября, 1 и 2 ноября (1).
Насытив с привычным своим рвением благоговение к достохвальному святителю Николаю, Слуга Божий продолжил свое паломничество в город Неаполь, где, как установлено, он находился 13 февраля 1772 года.
Быть может, в промежуток времени между отбытием из Бари и прибытием в Неаполь он посетил гору Гаргано или иное святилище, но о том мы не имеем никакой достоверности.
В Неаполе же, дабы насытить свое благоговение к славному епископу и мученику св. Януарию, а также к иным святым, почитаемым в том городе, он задержался не менее чем на месяц. Ибо из Неаполя в обратный путь к Риму он отправился не ранее 17 марта 1772 года, как определенно явствует из паспорта, выданного в Казерте для следования в Рим.
Вернувшись в Рим, он задержался в этом Святом Граде на некоторое время, пока, по обыкновению, не насытил своего благочестия. Но там он опять почувствовал влечение к Святому Дому в Лорето и вновь направил стезю своего паломничества к этому святилищу. В Лорето он оказался в начале июня сего 1772 года, где и оставался некоторое время.
Благоговение, которое Слуга Божий питал к Серафическому отцу св. Франциску, привело его в следующем, 1773 году, в Тоскану, где он намеревался посетить знаменитое святилище на горе Альверния (La Verna).
Об этом мы не смогли найти никакого документального свидетельства, так как часть его бумаг, а именно паспорт, была утеряна; известно доподлинно, что он был похищен воровской рукой, и, возможно, из него можно было бы почерпнуть какие-либо сведения. Впрочем, я живо помню, как Слуга Божий рассказывал мне, что был в Тоскане и там снова принес генеральную исповедь, которая стала для него предпоследней. Хотя он и не уточнял, сколь долго пребывал в тех краях, тем не менее, зная его обыкновение, мы можем полагать, что он посетил и другие святыни Тосканы, и, следовательно, этот круг его паломничества не был краток.
В 1774 году он снова вернулся к святыням сего Царствующего Града [Рима], куда прибыл в начале апреля. Он вновь был принят в странноприимном доме Св. Людовика Французского. Имя его записано в книге паломников под 7, 8 и 9 апреля 1774 года.
Но здесь ему не суждено было задержаться надолго, ибо, как обнаружилось, он вернулся во Францию, однако не в родные места, куда он не заглядывал более никогда с тех пор, как покинул их ради Монтрёя и впоследствии Сет-Фон, как мы видели выше.
Эта его поездка во Францию подтверждается подлинным паспортом из Мэш (Maîche) в Бургундском графстве, выданным 10 декабря того же 1774 года.
Из Франции, ничуть не устрашившись ни зимней поры, ни дождей, ни снегов, ни льдов, ни дальности пути, полный рвения, он предпринимает путешествие в Швейцарию, желая посетить прославленное святилищеПресвятой Марии Айнзидельнской1, что на нашем языке означает «Пустынь».
Место сие отстоит примерно на пять часов пути от Швица (Schwyz), главного города того кантона швейцарцев, и находится в епархии Констанца (Konstanz).
Там расположен монастырь отцов-бенедиктинцев с главным аббатством. К сему монастырю прилегает весьма богатая и великолепная церковь. При входе в нее, в средний неф, тотчас взору открывается святилище, бывшее некогда простым жилищем бедного отшельника, коим был св. Мейнрад, пустынник и мученик. Оно представляет собой часовню, посвященную великой Деве Матери Божией.
Над алтарем виднеется небольшая статуя Богородицы, увенчанная короной, окруженная облаками и лучами в виде сверкающих золотых молний. Статуя эта подобна той, что почитается в Святом Доме в Лорето, но несколько темнее ликом по причине пожаров, случавшихся там в разные времена.
В летописях повествуется о различных чудесах, сотворенных Богом в этом месте. Римские понтифики Николай IV, Урбан VI, Иоанн XXIII, Мартин V, Евгений IV, Николай V, Пий II, Юлий II, Лев X, Пий IV, Григорий XIII, Климент VIII, Урбан VIII и другие обогатили это святилище индульгенциями и украсили многими привилегиями.
Ныне место сие весьма чтимо, и стекаются туда паломники из разных частей света. Посему стало оно одним из самых любимых святилищ нашего Бенедикта Иосифа, как то станет явным из продолжения сего повествования.
Сюда прибыл он из Франции в первый раз в месяце феврале 1775 года, когда праздновался Вселенский Юбилей. 13 февраля он был уже в Констанце.
В тот раз он завернул также в Германию и находился в Вальдсхуте (Waldshut) 21 апреля; также он обошел другие селения, в частности Хеггеншвиль (Häggenschwil), где был 13 мая, Ваттвиль (Wattwil), где был 22 числа того же месяца, и Люцерн, где находился 23 июня того же года.
Из Швейцарии он снова двинулся в путь с намерением вернуться к посещению святынь Франции. Но затем отказался от сего замысла, и особливое благоговение перед святилищемПресв. Марии Айнзидельнской заставило его повернуть обратно к нему.
Так он и сделал, снова отправившись туда. Воздав свои обычные почести великой Матери Божией, он покинул обитель около 1 июля того же года, дабы вернуться в Рим ради получения Юбилейной индульгенции.
В сей Царствующий Град он прибыл в начале сентября и оставался здесь до окончания Святого Года. По завершении его он вновь предпринял паломничество в Лорето, а из Лорето снова продолжил путь в Швейцарию, к своему возлюбленному святилищу.
12 февраля 1776 года он уже был в Лорето, и из подлинных записей, хранящихся там, явствует, что то был уже пятый раз, когда он приходил утолить свою нежную сыновнюю любовь к Божественной Матери в том Святом Доме.
Из Лорето он продолжил паломничество через Швейцарию к Пресв. Марии Айнзидельнской, как я упомянул чуть выше. И это второе путешествие должно было оказаться для него не менее тяжким, чем первое, не только по причине дальности пути, но и потому, что совершалось оно зимой, которая в тех краях бывает весьма суровой из-за обильных снегопадов.
Прибыв в Айнзидельн, он удовлетворил свое рвение этим третьим и последним посещением сего святилища по своему обыкновению и покинул его не ранее 9 июля того же 1776 года.
В этот раз он как обычно посетил по пути различные другие святилища. Будучи вынужден проходить в Швейцарии через земли еретиков, он чувствовал, как душа его наполняется ужасом, и старался либо избегать их, либо миновать поспешно, словно беглец.
Он снова завернул в Германию и прошел через Вальдсхут, австрийский город на Рейне, с намерением вернуться в Рим.
Вернувшись в Святой Град, который он предпочитал всем прочим местам единственно по причине своего благочестия, блаженный более не покидал его, насколько нам известно, разве что для ежегодного паломничества в Святой Дом в Лорето. С 1776 по 1782 год он совершил это путешествие шесть раз, так что в общей сложности насчитывается одиннадцать его паломничеств в Лорето.
По этому поводу не премину сообщить здесь некоторые примечательные сведения, дошедшие до меня от людей, в высшей степени достойных доверия.
Однажды, когда Бенедикту Иосифу предложили денег на дорогу, он учтиво поблагодарил благотворителя, добавив, что для этого ему довольно одного джулио, который у него уже имеется.
Подобным же образом, когда Франческо Дзаккарелли пожелал снабдить блаженного парой обуви, тот поначалу выказал нежелание принять ее, хотя ему хотели купить поношенные башмаки. В конце концов, когда ему показали три пары, также поношенные, которые нашлись в доме у благодетеля, он согласился и выбрал из них самую ветхую.
Затем Франческо так же настойчиво упрашивал его принять старую шляпу, так как у него была лишь соломенная, совсем истрепавшаяся. Слуга Божий упорствовал в отказе, хотя ему и заметили, что в случае дождя он сильно пострадает. Наконец, он склонился к тому, чтобы принять ее, и, надев на голову, с улыбкой произнес: «Гляньте-ка, ну и не франт (Galantuomo) ли из меня теперь?»
Кроме того, с каким внутренним расположением и с каким молитвенным духом Слуга Божий посещал святые места, можно ясно усмотреть из сведений, переданных мне письменно г-ном Паоло Манчини, управляющим Евангелического общества помощи бедным (Opera Evangelica de’ Poveri). Хотелось бы привести здесь его собственные слова:
«Так как Слуга Божий, ежегодно отправляясь из Рима в святилище Лорето, перед уходом всегда испрашивал позволения у управляющего Евангелического общества, которое предоставляло ему ночлег, то сей управляющий решил оказать ему любезность, предложив в спутники другого нищего, весьма порядочного, который шел той же дорогой. Но Слуга Божий отказался, сказав, что желает идти один, ибо компания мешает ему творить молитву».
Из этого случая ясно видно, что он «не расслаблял духа, непреоборимого в молитве» (oratione Spiritum non relaxabat invictum; Sulp. Sev., Vita S. Martini, 26), даже в самых тяжких трудах и среди обстоятельств, наиболее способствующих рассеянию, каковыми являются путешествия.
Прежде чем завершить эту главу,приведу здесь одно размышление о тех непрерывных и долгих паломничествах, которые мы здесь перечислили.
Он неизменно свершал их пешком, лишенный необходимого, в жалком одеянии, не ища никакой защиты от непогоды в разные времена года, всегда неутомимый и всегда влекомый чистой любовью к Богу и к Его великой Матери.
Даже если бы об этом человеке не было известно ничего иного, кроме того, что он совершил путь во столько тысяч миль таким образом, разве одного этого не было бы достаточно, чтобы исполнить всех изумлением и внушить мысль о нем как о святом муже?
И все же не менее дивна и исполнена добродетели его сокровенная жизнь (к описанию которой я теперь перехожу), которую он вел посреди Рима. Там он умел держать себя так, что почитал уединение за наслаждение и в городском шуме жил, точно в монашеской пустыни: Ita Se semper moderate habuit, ut solitudinem putaret esse delicias, & in Urbe turbida inveniret eremum Monachorum («Он всегда держал себя с такой умеренностью, что почитал уединение наслаждением и в мятежном Граде находил монашескую пустынь»; как писал св. Иероним о другом лице, Epist. 58).
1 Пресвятая Мария Айнзидельнская (или Эйнзидельнская) — это прославленный образ Богородицы, почитаемый в одноименном бенедиктинском аббатстве в Швейцарии (кантон Швиц). Главная святыня обители — статуя «Черной Мадонны» (XV век), выполненная из липового дерева. Свой характерный темный цвет она приобрела со временем от копоти свечей и лампад, горевших перед ней столетиями. Это один из самых почитаемых образов в Европе. Слово Einsiedeln происходит от немецкого Einsiedelei («пустынь», «скит», «жилище отшельника»), История места восходит к келье святого отшельника Мейнрада (ум. 861), который жил здесь в уединении. После его мученической смерти на месте его скита возник монастырь. Согласно преданию, часовня, где находится статуя, была чудесным образом освящена самим Иисусом Христом в присутствии ангелов в 948 году. Это событие, известное как «Ангельское освящение», сделало монастырь важнейшим центром паломничества. Айнзидельн веками служил важным этапом на пути Святого Иакова (путь в Сантьяго-де-Компостела), куда также стремился св. Бенедикт Иосиф Лабр.
ГЛАВА XIV. О жизни, которую он вел в Риме
С 1777 года, утвердившись в сем Граде, он более не покидал его, насколько нам известно, кроме как ради ежегодного паломничества в Лорето, о чем мы уже упоминали.
С того времени он избрал себе жилищем нишу или, вернее, пещеру в развалинах, находящихся близ стояний Крестного Пути в Амфитеатре Флавиев, именуемом в просторечии Колизеем, — месте, освященном кровью стольких мучеников. Туда он удалялся на ночь, дабы дать краткий отдых своим усталым членам, проведя весь день в церквях — то на коленях, то стоя, но всегда неподвижно — и ежедневно посещая раздачу милостыни Евангелического общества помощи бедным в упомянутом Колизее.
Вскоре, однако, столь суровая жизнь и непрестанное пребывание на коленях привели к сильному отеку нижней половины его тела.
К 1780 году его состояние было таково, что грозило скоро смертью.Но Господь промыслил так, что другой нищий по имени Теодозио (который также скончался, оставив по себе славу великой добродетели), движимый состраданием, отвёл его для попечения к уже упомянутому г-ну аббату Паоло Манчини, управляющему сим благочестивым Обществом, как тот сам мне и поведал.
Сей последний, с той любовью, которая хорошо известна всему Риму, принял его на попечение и поместил в свой приют, вмещавший на ночлег дюжину нищих, что близ обители филиппинок (Filippine)1, под покоями кавалера Сантарелли.
Применив действенное средство, он занялся его лечением, каковое и увенчалось счастливым успехом; также он кормил его в богадельне Св. Пантелеимона-на-Горах (San Pantaleo a’ Monti), где сей управляющий обычно ежедневно раздавал пищу нищим.
Восстановив полностью здоровье, наш Бенедикт Иосиф однажды явился к своему благодетелю и сказал:
— Вы видите, что я совершенно исцелен; посему ту милость, что вы оказывали мне, вы можете оказать какому-нибудь иному бедняку, ибо я теперь могу ходить за похлебкой к дверям какого-нибудь монастыря. Но как мне отблагодарить вас? Ведь я понимаю, что наверняка был бы уже мертв из-за того отека, и лишь благодаря вам остался жив.
На что г-н Манчини тотчас ответил:
— Благодарите не меня, а Господа, Который вас исцелил. Если же вы окажете мне любезность поминать меня в молитвах к Богу, я буду признателен.
— Век буду молиться, — отозвался Бенедикт.
Сей случай оказался весьма назидателен для г-на Манчини. И хотя Слуга Божий не входил в число тех неимущих, коих постоянно опекал сей благотворитель, тем не менее, вопреки своему обыкновению, блаженный продолжал вплоть до 15 апреля 1783 года — то есть до дня, предшествовавшего его смерти — приходить на ночлег в этот приют вместе с другими нищими.
Это было следствием того глубокого уважения, которое питал к нему Манчини; уважения, которое он с той поры, как сам мне сказывал, не упускал случая выказывать при всякой встрече. Встречая Слугу Божия, он имел обыкновение говорить всем: «Вот святой».
Более того, касательно его паломничеств в Лорето, он поведал мне два случая, достойных упоминания, которые показывают как уважение, которое к нему питали, так и нрав и силу духа Бенедикта. Вот они.
Г-н Манчини состоял в переписке с одной благочестивой монахиней из монастыря св. Клары в Монтелупоне, в епархии Лорето. Однажды, когда Бенедикт по своему обыкновению отправлялся в то святилище, он вручил ему письмо для нее, содержание коего было таково: «Посылаю вам святого, который проводит всю свою жизнь в молитве».
Он исправно доставил письмо монахине, с которой имел краткую беседу, и они взаимно обещали друг другу в будущем всегда быть едины в молитвах к Господу. Но когда письмо было прочитано ею и передано другим монахиням, все они сбежались, чтобы поручить себя молитвам Бенедикта.
Слуга Божий пришел в смущение и постарался тотчас удалиться из той обители; и, не заботясь об ответе, который должен был получить, никогда более к ней не приближался.
Вернувшись в Рим, он сказал г-ну Манчини:
— Я отнес письмо монахине, но не пошел за ответом.
— Почему же? — спросил тот.
И он ответил:
— Ну а как иначе? Те монахини возомнили обо мне нечто доброе, чего за мною не водится, и я не захотел больше приближаться к ним.
Сей ответ глубоко изумил Манчини и послужил ему к назиданию, ибо он узрел в нем смирение весьма осмотрительное и чуткое.
В следующем году тот же благодетель снова поручил ему доставить письмо одной монахине из монастыря св. Клары в Монтеккьо (Montecchio). В нем он писал то же самое, но при этом предупредил как ее, так и других сестер, чтобы они остерегались выказывать Слуге Божию хоть малейшие знаки почтения.
Бенедикт исправно доставил и это второе письмо. Когда монахиня прочла его и сообщила содержание другим, те задумали пойти поговорить с ним, но по очереди, одна за другой. Дабы сделать это удобнее, они задержали его, предложив поесть, и это им удалось.
Впрочем, все они воздержались от малейшего проявления почтения, и он с учтивостью отвечал каждой из них.
В итоге все прошло благополучно. Но когда они захотели дать ему с собой еще какой-то еды на дорогу, он вежливо поблагодарил, сказав, что доволен тем, что съел, и ни в чем ином не нуждается. Впрочем, он взял маленький сверток, чтобы передать его г-ну аббату Манчини, что и исполнил, как обещал, по возвращении в Рим.
Это произвело на аббата еще более глубокое впечатление. Однако впоследствии, будучи осаждаем письменными просьбами от монахинь, которые настойчиво просили его передать Слуге Божию, чтобы тот причастился за них2, он с некоторой неохотой передал эту просьбу.
Но что же? Заметив, что и эти монахини, подобно прежним, возымели о нем высокое мнение, Бенедикт ответил:
— Я не хочу иметь дела с монахинями; мои причастия им ни к чему не послужат.
Так мало он ценил себя самого и свои молитвы.
Однако каким духом молитвы он обладал, ясно видно из образа жизни, который он вел все время пребывания в приюте. Отчет об этом передан мне на письме самим г-ном Манчини, и я привожу его его здесь, не меняя ни слова:
«Слуга Божий спешил вернуться в приют, где имел ночлег, и по большей части приходил еще засветло (до 24 часов). И так как смотритель приюта порой запаздывал отпереть дверь, то Слуга Божий, вместо того чтобы оставаться перед дверью и беседовать с другими нищими, уходил и преклонял колени за небольшой колонной, стоящей перед вратами дома г-на кавалера Сантарелли, что по соседству. Там он пребывал в молитве до тех пор, пока не слышал, как смотритель поворачивает ключ, отпирая дверь.
Тогда он входил внутрь, в первую комнату, где находилась предназначенная ему постель. И в то время как другие бедняки оставались в большой комнате, где стояло десять коек, и вели беседы, пока все не улягутся, он оставался в одиночестве, молясь.
Когда же смотритель сзывал всех на совместную молитву, которая длится полчаса, он шел незамедлительно и, подавая замечательный пример прочим, совершал ее с глубочайшим благоговением и сосредоточенностью. Затем он возвращался к своей койке и там продолжал молиться; и даже когда гасили свет, он оставался там же, так что никто никогда не видел, чтобы он раздевался, отходя ко сну.
Ночью, пробуждаясь от сна, он предавался молитве, часто произнося краткие воззвания и молитвы сокрушения перед своим Творцом, что слышали другие бедняки, и в особенности добрый Теодозио, смотритель приюта. Каждую ночь он многократно повторял: Domine, miserere mei, miserere mei («Господи, помилуй меня, помилуй меня»).
Бенедикт с удовольствием ночевал в этом приюте, ибо нищим, там призреваемым, не дозволялось вести дурные разговоры, злословить, спорить или ссориться между собой под страхом немедленного изгнания.
Поутру, по первому знаку смотрителя, он возобновлял молитвы вместе с другими нищими, пока те одевались, а затем продолжал молиться на коленях вместе с остальными, обычно в течение четверти часа.
Покидая врата приюта, он всегда уходил один, творя молитву на ходу, и направлялся в какую-нибудь церковь, где пребывал на коленях почти до полудня — чаще всего у алтаря [, где находился] Святейшее Таинство. Иногда он проводил половину утра в одной церкви, а затем до полудня — в другой.
Затем он шел получить какую-нибудь похлебку, после чего отправлялся туда, где Святые Дары были выставлены для сорокачасового поклонения (Quarant’ore), и оставался там по большей части до вечера.
Даже когда он ел, он казался погруженным в Бога. Много раз, когда он вкушал похлебку и хлеб в богадельне св. Пантелеимона-на-Горах, администратор упомянутого Евангелического общества замечал, что Бенедикт, прежде чем начать есть, обеими руками возносил тарелку, словно принося эту пищу в дар Богу, и в таком положении молился, почти впадая в экстаз, в течение пяти или шести минут, тогда как другие нищие уже ели.
Посему можно с полным правомутверждать, что жизнь его была непрестанной молитвой, которая состояла в чтении бревиария (ибо он ежедневно вычитывал Божественный Оффиций) или иных благочестивых книг, и в особенности в размышлении о Страстях Божественного Искупителя, а также в иных устных и кратких молитвах».
Из всего рассказанного ясно явствует, что жизнь его была посвящена непрестанной молитве, к которой мы вернемся, чтобы поговорить о ней подробнее в свое время.
Ибо теперь настала пора мне рассказать о том, что происходило между мною и им с того первого мгновения, когда Господь по бесконечной Своей благости позволил мне руководить этой благословенной душой, что случилось как раз в последний год его пребывания на сей земле.
1 Речь идет о женской монашеской конгрегации Учительниц благочестия Филиппини (итал. Maestre Pie Filippini), которых в Италии кратко называют «филиппинки» (Filippine). Конгрегация была основана в Италии в 1692 году св. Лючией Филиппини и кардиналом Маркантонио Барбариго. Их главной целью было христианское воспитание и образование девочек и молодых женщин, особенно из бедных слоев населения. Они открывали школы и занимались катехизацией. В XVIII веке эта конгрегация уже прочно утвердилась в Риме, где у них был свой монастырь и школа.
2 Т.е. молился за них во время причастия.
ГЛАВА XV. О последнем годе его земной жизни
Жизнь, которую доселе вел Слуга Божий Бенедикт Иосиф Лабр, сокрытая со Иисусом Христом в Боге (ср. Кол. 3:3), хотя и протекала посреди столицы христианского мира, по дивному устроению Неба оставалась тайной.
Этому способствовало его ненарушимое молчание: ибо сколь много он беседовал с Богом, столь же мало говорил с людьми, не произнося ни слова, кроме необходимого, так что едва ли можно было насчитать несколько слов за месяц.
Способствовало тому и его постоянное уединение, которое он устраивал себе в самых глухих углах святилищ и которое, глубокое и нерушимое, хранил в своем сердце даже посреди шума, где бы он ни шел, — там, где сия прекрасная душа наедине наслаждалась общением со своим Небесным Женихом.
Способствовало тому и его непрерывное отчуждение от человеческого общества и отречение от всего прочего; и то усердие, с которым он стремился скрыться, быть осмеянным, отверженным, дурно принятым и презренным, став безумным ради Иисуса Христа (ср. 1 Кор. 4:10); и то, что он сделался даже omnium peripsema usque adhuc («сором для мира доныне»; 1 Кор. 4:13), особенно из-за омерзительных и отталкивающих лохмотьев, что едва прикрывали его наготу. Из-за этого люди не только не заводили с ним никакого знакомства, но даже испытывали брезгливость, приближаясь к нему.
Все это, говорю я, чудесным образом помогало ему скрываться согласно его устремлениям и тайным замыслам Божиим, вплоть до последнего его вздоха. И все это было для того, чтобы тем слышнее и значительнее стал тот глас славы, который, едва он испустил дух, поднялся в Риме и ныне звучит по всей Европе.
И вот Бог, желавший возвысить его и устроивший так, чтобы добродетельные деяния блаженного воссияли после смерти ради славы Его и ради Его высочайших замыслов тем ярче, чем глубже они были погребены в непроницаемой тайне, — оный Бог распорядился и так, чтобы он, почти не осознавая того, открылся в собственных словах. Полагая, что открывает себя как человека презренного и лишенного всякой добродетели, он дал познать себя таким, каким был пред Богом.
Для сего Всевышний, намереваясь посрамить гордыню века сего через смиреннейшего Своего Слугу, привел его именно к человеку, более всех нуждающемуся в смирении, то есть ко мне, повергнув меня в спасительный стыд. Так что перехожу к рассказу о том, как это случилось.
В минувшем 1782 году, примерно в месяце июне, однажды утром, совершив благодарение после мессы, отслуженной мною в церкви св. Игнатия при Римской Коллегии (Collegio Romano), я увидел человека. Волосы и борода его были всклокочены и запущены; одет он был в совершенно изодранный и грязный плащ (cappotto) или, вернее, в ворох лохмотьев, подпоясанный веревкой или шнурком; ноги его были босы. Словом, он имел вид беднейшего нищего, какого только можно себе представить.
Подождав меня меж колонн, что находятся напротив алтаря Мадонны, он приблизился ко мне и с учтивостью сказал, что пришел, дабы поведать мне о всей своей жизни, и что он решил принести генеральную исповедь. Посему он просил меня помочь ему в этом и назначить для того день, какой мне будет удобен.
Я ответил, что охотно окажу ему всяческую помощь, и назначил день и час, когда смогу его выслушать.
К этому он добавил и другие слова, заверяя меня, что пришел не для того, чтобы обмануть меня. Слова эти оказались столь действенны, что изгнали из души моей всякое опасение. С той минуты и во все время, пока я имел счастье слушать его в исповедальне или вне ее, у меня никогда не возникало ни малейшей тени сомнения в его искренности и чистоте намерения, а им являлось исключительно освящение его души.
И в самом деле, Слуга Божий пришел в условленный нами день и начал обстоятельно повествовать мне о всей череде своей жизни, с первых лет отрочества вплоть до того, что должно было случиться после его смерти. Он ясно открыл мне нынешнее состояние своей души и, наконец, в различных беседах поведал о почестях, уготованных ему Богом, а также о других будущих событиях.
Ведаю, что Бог говорит нам в Писании: Ante mortem ne laudes quemquam («Прежде смерти не хвали никого»; Сир. 11:30). Однако сие не возбраняет хвалить добродетельных людей после их кончины, когда уже нет опасности, что хвалимый прельстится тщеславием, и когда похвалы не могут быть опровергнуты последующими деяниями, достойными порицания.
Напротив, та благодать, что тайно действует в сердце живущего человека и любит скрываться в сокровенных движениях духа, желает быть явленной в подобающее время, как уверяет нас Сам Бог: Sacramentum Regis abscondere bonum est. Opera autem Dei revelare, & confiteri, honorificum est («Тайну цареву прилично хранить, а о делах Божиих объявлять похвально»; Тов. 12:7).
Посему, размышляя над этими словами, сказанными ангелом, которого Бог предназначил в наставники юному Товии по исполнении им своего служения, я также скажу о Слуге Божием Бенедикте Иосифе Лабре то, что может послужить к назиданию верных, поспособствовать его славе и воздать Богу должную честь.
Более же всего удивила меня та дивная точность, с которой он выражал и исчислял все движения своего внутреннего устроения, которое он делал для меня словно зримым.
Размышляя о тех многотрудных путях, коими вел его Господь, я усматривал в этом содействие Его благодати и усердие Бенедикта в сообразовании с ней; [видел] глубочайшее смирение, поразительную чистоту, младенческую простоту, соединенную с редким благоразумием, и иные подобные прекрасные качества. Из всего этого я пришел к заключению, что душа эта — из числа тех, кои предварены благословениями Божественного Законодателя, о которых написано: Ibunt de virtute in virtutem, videbitur Deus Deorum in Sion («Приходят от силы в силу, являются пред Богом на Сионе»; Пс. 83:8), и что Господь предназначил его для чего-то великого.
Итак, будучи вполне осведомлен о всей его жизни с того времени, как он вошел в возраст разумения, и видя столь благое расположение его духа, я почувствовал внутреннее побуждение принять на себя все попечение об этой душе и неизменно руководить ею, каковое обязательство и исполнил на деле.
В то время как он продолжал давать мне отчет о своей душе, я все яснее видел благородство его сердца и утверждался в том мнении, которое составил о нем.
И после того, как я узнал от него самого о святой жизни, им ведомой, Сам Бог начал еще яснее являть мне сокровища Своих благодатных даров, коими обогатил Своего Слугу. Он открывал ему тайны моего сердца и устроял так, что сам Бенедикт давал мне понять, что проник в них и узнал их.
То было дивное водительство Божие, коим Создатель желал возвысить святого в моих глазах и внушить доверие к различным предсказаниям, которые тот с удивительно ясной последовательностью впоследствии излагал мне вплоть до своей смерти.
Посему могу с полным основанием утверждать, что всякий раз, когда он приходил ко мне, он беседовал со мною о каком-либо Божественном действии, совершившемся в его духе и направленном по большей части к тому, чтобы прославить его еще здесь, на земле, после завершения этой смертной жизни.
Но о дарах и милостях, именуемых gratia gratis data (благодать, даром данная), уместнее будет поговорить в ином месте.
Между тем, прежде чем завершить настоящую главу, я не могу не упомянуть еще о двух обстоятельствах.
Первое состоит в том, что я заметил: если эта душа с самого младенчества во все годы, предшествовавшие смерти, шествовала путем Божественных Заповедей, то в этот последний год он летел, подобно серафиму. Рвение его возросло безмерно, так что он таял, словно воск, мало-помалу превращаясь почти в скелет, обтянутый лишь кожей, не помышляя ни о чем ином, кроме как о том, чтобы любить Бога, а также усмирять и порабощать тело свое, по учению и примеру апостола св. Павла (ср. 1 Кор. 9:27).
Второе касается последней беседы, которую я имел с ним в Пятницу Страстей1, посвященную памяти скорбей Пресвятой Марии, за пять дней до его драгоценной смерти; об этом я намерен рассказать здесь несколько подробнее.
Итак, когда Бенедикт Иосиф пришел ко мне в названный день, я нашел его на привычном месте, стоящим меж колонн пилястры напротив алтаря Мадонны.
Приступая к беседе с ним, я прежде всего оглядел его с головы до ног. Видя, что он, вопреки своему обыкновению, опирается на посох, истощен до крайности и похож на мертвеца, и хорошо понимая, что это следствие суровой жизни, которую он вел, я сказал в сердце своем: «Он умрет мучеником подвижничества. Вот до чего довела его строгость жития!»
Но я не решился спросить его о здоровье, и тем паче мне не пришло на ум посоветовать ему умерить подвиги или хотя бы позаботиться о себе, невзирая на ту особую любовь, которую я к нему питал и которая была ему хорошо известна по доказательствам, полученным от меня, о коих здесь нет нужды упоминать.
Более того, продолжая с ним беседу, я стал рассматривать его лохмотья и его изможденную плоть, устремив взор на его кисть и правую руку.
Я размышлял: как можно будет почитать дорогими эти столь грязные тряпки и относиться к ним с благоговением, как к святым реликвиям? Мне казалось, что для этого потребуется не какая-нибудь, а весьма великая и сердечная набожность.
Именно это, одним словом, я и увидел после его смерти, когда люди — и не только из простонародья, но и высокого звания — с жаром искали именно этих лохмотьев.
Здесь также мне представляется случай заметить, что ни в тот раз, ни когда-либо прежде мне не приходила мысль увещевать его помыться, несмотря на то, что я был вполне осведомлен, что он страдает от своего нищенского состояния и что он мог бы со всей легкостью уменьшить [эти страдания].
Кроме того, в этот последний раз он выказал величайшее стремление к исповеди. Я же почувствовал великое, никогда прежде не испытанное мною отвращение к тому, чтобы сесть в исповедальню и выслушать его; вне же ее я никогда его не исповедовал из-за опасности, проистекавшей от его телесного убожества, о котором упоминалось выше.
Посему я начал размышлять, где бы мог выслушать его, не столько ради себя, сколько ради других, как того требовал долг. И я решил привести его в привратницкую Римской Коллегии; сие я проделал с осторожностью, и мне удалось ввести его туда так, что никто того не заметил.
Там, преклонив колени, он начал плакать, и я увидел, как из глаз его льются два обильных потока слез, падающих тихо, без вздохов или рыданий.
Он сказал мне несколько слов, касающихся меня лично, которые уже повторял и прежде. Затем, не обнаружив, по обыкновению, никаких грехов, что стоило бы исповедовать, я увидел, что внутреннее состояние его совершенно мирно, ясно и покойно и с момента последней исповеди и до сего часа его не потревожило ни единое искушение. Сие указывало мне на то, что он достиг полудня того прекрасного света, о котором Святой Дух начертал, сообщая о душах праведников: Justorum autem semita, quasi lux splendens procedit, & crescit usque ad perfectam diem («Стезя праведных — как светило лучезарное, которое более и более светлеет до полного дня»; Притч. 4:18).
Но Богу, желавшему сокрыть его до последнего вздоха, не было угодно дать мне понять, что душа эта пришла приготовиться к великому полету к блаженному венцу.
Дан мне был и другой знак тому: когда я после исповеди, по обыкновению, предложил условиться о дне, в который он мог бы вернуться ко мне, он, совершенно вопреки своему обычаю, не позаботился о том, чтобы определить какое-либо время. Так что беседа наша осталась незавершенной, чего я даже не заметил.
Когда же я добавил, чтобы он пошел принять Святое Причастие там, где ему будет угодно (ибо он не всегда причащался в церкви св. Игнатия, но там, куда влекло его рвение), он, склонив голову и сложив руки, указал мне на прилегающую церковь и сказал, что причастится в ней.
Так, со сложенными руками и глубоким поклоном, сей смиренный Слуга Иисуса Христа простился со мною в последний раз.
После этого мне не суждено было более видеть его живым. Лишь когда я получил записку от г-на Паоло Манчини с известием о его переходе в блаженную вечность, я направился в церковь Пресвятой Марии на Горах (Madonna Santissima de’ Monti). Там, следуя за народом, который непрерывно стекался туда, я нашел блаженного в отдельной молельне, прилегающей к ризнице. Он лежал на двух скамьях, окруженный множеством людей, и все они являли знаки уважения и благоговения к его останкам.
И я повторил в сердце своем то, что сказал при первом известии о его смерти: «Блажен подвиг его, который, без сомнения, вознес его прямо в блаженную славу».
Но о драгоценной смерти его мы поговорим во второй части сего повествования, после того как рассмотрим его добродетели, что будет здесь более уместно.
1 Пятница на «Неделе Страстей» (то есть пятница перед Вербным воскресеньем) была посвящена воспоминанию Семи скорбей Пресвятой Богородицы (Septem Dolorum B.M.V.).
ЧАСТЬ ВТОРАЯ доступна в полном файле для скачивания в начале страницы
Перевод: Константин Чарухин
Корректор: Ольга Самойлова
ПОДДЕРЖАТЬ ПЕРЕВОДЧИКА:
PayPal.Me/ConstantinCharukhin
или
Счёт в евро: PL44102043910000660202252468
Счёт в долл. США: PL49102043910000640202252476
Получатель: CONSTANTIN CHARUKHIN
Банк: BPKOPLPW