Автор: О своём детстве, юности, трудном пути к христианству и в христианстве, о подпольном католичестве в советские времена и о важнейших проблемах нашей Церкви сегодня рассказал Ольге Хруль священник Византийского обряда Сергей Николенко в рамках проекта «Церковь с человеческим лицом».
— Отец Сергей, в какой семье вы родились и выросли?
— Семья, в которой я родился и вырос, формально была нецерковная. Дед и отец прошли войну, и, соответственно, война их забрала потом через несколько лет, задолго до старости. Отец на фронте вступил в партию. После войны его, правда, исключили.
В начале 50-х годов на фоне голода партия призвала поднимать сельское хозяйство. И моего отца, молодого инженера, как коммуниста послали в глухой совхоз в Орловской области. Я был младенцем, только что перенесшим тяжелую дизентерию. Короче, отец самовольно вернулся в Москву. В результате его торжественно исключили из партии, что было для него сильным ударом, конечно.
Эпизоды такого плана были и у моего деда. Сейчас не буду об этом рассказывать, но смысл такой: и дед, и отец были готовы отдать жизнь за Родину. Но не готовы были предать интересы семьи. И это, мне кажется, была главная составляющая духа семьи.
Моя мама была певицей и музыкальным педагогом. Всё в нашем доме было пронизано музыкой и думаю, что в какой-то мере это передалось и мне. Мои родители познакомились в первые послевоенные годы. Отец вернулся из армии, пошёл учиться. А мама в те годы бросила консерваторию, у неё это было тяжёлое время. Они познакомились через общих знакомых и сразу как бы нашли друг друга. Это был счастливый брак. И я, как и многие дети из счастливых семей, думал, что во всех семьях так должно быть. Семья моей мамы папу приняла, думаю, во многом, потому что фронтовики были оба – и дед, и отец: сразу возникло понимание на основании схожего опыта.
Женщины в нашей семье были религиозными и в военные годы ходили в церковь, молились за деда. Иконы – семейные, примерно начала двадцатого века – дома были спрятаны, потому что тогда сильно боялись, что увидят их и донесут. Мама мне никогда явно про Бога не говорила, однако, принципы, которые она мне внушала, были христианскими, евангельскими. Они перемежались с советами, которые были важны в пятидесятых годах. В частности, она предупреждала, что никогда нельзя быть до конца откровенными с друзьями. Особенно потому, что мы жили в большой коммунальной квартире. Там огромный коридор гостиничного типа и комнатки по разные стороны. В этом коридоре играли дети, катались на велосипеде, и всё такое. Как одна большая семья и большой детский сад. Мне было три года, но я запомнил случай с девочкой, которой было, наверное, уже лет пять. Мы зашли к ним в комнату, и она показала мне книжку. Я помню, что это было издание биографии Сталина, которая должна была быть в каждом приличном доме. Она открыла обложку, а там – фотография Сталина. И она мне как большую тайну сказала: «Этот дядя плохой». Потом я неоднократно вспоминал, с каким страхом это было сказано. Для меня эта «тайна» стала маркером атмосферы, в которой мы тогда жили.
И потом уже я узнал, что у мамы был печальный опыт ещё в старших классах. Тогда госбезопасность вербовала детей ещё со школы, особенно в центре Москвы, и у неё были неприятности из-за этого.
Я собирал евангельские составляющие духа семьи, которых, конечно, в детстве оценить не мог никак. Ценности порядочности, честности, преданности, любви, нестяжательства… Мы, дети первого послевоенного поколения, ощущали, какую ценность мы представляем для взрослых. Время было в этом отношении уникальным: после ужасных военных потерь всё было для детей. Так что детство моё в основном было благополучным, хотя в детстве я много болел.
Папа умер рано, в 50 лет, как я только окончил институт. Мама умерла в 89 лет в 2010 году, когда, помните, было такое лето, исключительно жаркое, с дымом. Она решила, что если сын в Католической Церкви, то ей там тоже надо быть. И уже после её смерти, разбирая её бумаги, я с удивлением обнаружил много конспектов книг католических богословов. То есть она работала над собой.
— А когда вы начали самостоятельные, сознательные поиски Бога?
— Религиозные поиски начались уже позднее, когда я учился в техническом вузе. На первом курсе я смотрел на корифеев науки, на профессоров, снизу вверх. А потом стал обнаруживать, что среди них действительно немало людей, выдающихся в профессиональном отношении, виртуозов технического знания. Однако некоторые из них были совершенно, как бы сказать, «дуболомы» в нравственном отношении. Они просто не понимали элементарных вещей, которые я в семье впитал с молоком матери.
После института я устроился на работу, связанную с военной промышленностью. Там была университетская компания с достаточно широким кругозором – и мировоззренческим, и философским, – которого у меня тогда не было. Постепенно через эту компанию я попал в приход отца Александра Меня. Явных диссидентов там было немного, они там надолго не удерживались. А вот людей с критическим отношением к ленинизму, к государственной идеологии было много, что было нормально для той среды. В каком-то отношении это была позиция так называемой внутренней эмиграции, когда люди старались всячески дистанцироваться от парткомов и всего подобного.
С другой стороны, я вот работал на военную промышленность и понимал, что все не так просто. Армия нужна государству, без неё государству не выжить. И поэтому я работал на совесть, в отличие от многих из этой компании, из прихода, которые просто показывали Советской власти фигу из кармана, и больше ничего.
А через несколько лет через католических монахинь, которые оказались в приходе отца Александра Меня, я вышел на Католическую Церковь и встретился с местными русскими католиками.
— Какие это были люди?
— Это были люди такого же плана, как я, в общем-то. Например, староста католического прихода свв. апп. Петра и Павла Юрий Гнедков. Его я знал за 15 лет того, как он стал старостой. В то время, когда мы познакомились, он заведовал одной из редакций в издательстве «Прогресс», а это было идеологическое издательство ЦК КПСС. И в нем он работал не из карьерных соображений, не из шкурных, а вполне сознательно.
В католическом богословии, в социальном учении Католической Церкви «общее благо» — это фундаментальное понятие, это то, ради чего вообще на Земле стоит что-то делать. Это не благо моё, не благо семьи, да, и не государственное даже благо. Всеобщее. И вот, люди, которые пришли через коммунистическое мировоззрение, такие, как Юрий Гнедков – они были патриотами общего блага. У них был широкий кругозор, они много знали, много понимали. Например, Юлий Шрейдер, который у себя в научном институте, по-моему, был парторгом в секторе, уже будучи терциарием-доминиканцем (то есть, третьего ордена для мирян).
Кого ещё вспомнить из общих знакомых? Отец Александр Хмельницкий, выдающийся лингвист и монах-доминиканец, священник. Мало кто знает, что начинал он по сути дела как офицер военной разведки.
То есть католичество, в которое я вошёл, было таким. И люди там были неординарные, в поиске общего блага пришедшие к Богу, в Католическую Церковь.
— Вам приходилось ездить в Литву, другие «католические» места в СССР? Чем они вас удивили?
— Через какое-то время, когда меня уже прогнали с работы за деятельность, несовместимую с военной промышленностью, я впервые вплотную столкнулся с обычной Католической Церковью, да, с реальностью не той Церкви, которую мы себе придумывали по документам Второго Ватиканского Собора и по знакомству с неординарными деятелями Католической Церкви, которые приезжали в СССР. Прежде всего я встретился с обычной народной Церковью в Литве. Один из священников меня приютил. Ну, и когда он начал со мной разговаривать, то оказалось, что я ничего не знаю из того, что он знает: ни моральное богословие, ни обрядовые какие-то вещи, ни еще много чего. Я, конечно, был подавлен.
— Там была другая Церковь?
— Да. Но прошло время, и оказалось, что я просто знаю вещи, которые неизвестны литовским священникам, потому что меня готовили уже по книгам, вышедшим после Второго Ватиканского собора. И это был совсем другой взгляд на Церковь, другие подходы к человеку, к спасению, более демократические, так сказать. В частности входить я сейчас не буду. Доктрина прежняя такая была: Церковь разделена на две группы. Есть священство, которое учит. И миллионы верующих, которые должны учиться. Всё, что священство скажет, для них закон. Второй Ватиканский собор — это было непростое явление, но он привнёс идею диалога. Например, когда я вас чему-то пытаюсь учить, то глядя на вас, на ваши реакции, на ваши вопросы и ответы, я учусь сам. И если я вижу в вас человека, а не объект для вдалбливания доктрины, то и сам учусь в некотором отношении, становлюсь человечнее. Тогда всё Учение Церкви, как я для самого себя его формулирую, поправляется и становится более человечным, более Евангельским по духу.
В то время, в середине восьмидесятых, в Литве только начали вводить службу по новому обряду, и переходить с латинского языка на национальный. А народу, как мне кажется, было всё равно. Публика с удовольствием воспринимала Латинскую Мессу, отчасти, потому что не было необходимости вслушиваться в смысл слов. Поэтому во время Мессы можно было спокойно молиться о своём, придумывать Бога, как хочешь, без помех… К сожалению, перевод и на русский язык сейчас звучит иногда по-дурацки.
Проблема взаимоотношений между Церковью дособорной и послесоборной имеет разные стороны, но важна проблема раскола между католичеством образованным и простым. Я это почувствовал на своей шкуре уже в девяностых годах, когда мне плотно пришлось заниматься катехизацией взрослых.
— Как именно?
Тогда катехизацией в Апостольской администратуре руководила – и формально, и неформально – сестра Мария Стецка. У нас с ней было единодушие в том, что людям, которых мы катехизируем в России, нужно не только иметь какое-то литургическое благочестие, но им нужно много знать. Много.
Почему? Потому что в традиционных местах – в Литве, Латвии, Беларуси, на Западной Украине – люди приходили уже в готовую Церковь, в которой ничего особенного не происходило. И им нужно было научиться просто пользоваться этой Церковью. От нас же ситуация требовала построения Церкви. Это совсем другое. Строить Церковь в каждом поколении, конечно, приходится, но в России в этом отношении, на мой взгляд, ситуация была просто критической. Сейчас я поясню почему.
С одной стороны, были традиционные католики – набожные, благочестивые, из семей, переживших сталинские депортации, гонения на католичество. У этих людей католичество ассоциировалось с национальностью: вот мы немцы – католики, мы поляки – католики, мы литовцы – католики, и т.д. С детства они помнят украшения рождественского вертепа, семейные праздники, совместные молитвы дома… Да, это всё откладывалось в душе как родное, как традиция, впитанная с молоком матери.
С другой стороны — это мы, этнически, культурно и семейно невовлеченные, пришедшие прямо из советской культуры с огромной жаждой Евангелия. Но Церковь — это же не только Евангелие, это много всего, что построено как бы поверх Благой Вести. И мы приходили в общины, где, как нередко оказывалось, не столько помогают людям развивать мужество веры, сколько манипулируют ими так, чтобы они были послушными прихожанами.
Священники из разных стран, которые приехали служить в Россию, как правило, строили общины по образу и подобию культур своих стран. Польские священники строили здесь польский приход, словацкие – словацкий, немецкие – немецкий. Это не упрёк, а просто констатация факта. А вот сокровища христианской культуры и христианского духа, которые проходят через поколения в российской истории, оставались незамеченными. Никто не учил российских католиков открывать их внутри себя. Людей просто учили копировать чужое благочестие. Ну, и кто-то потом начинал «чесать репу»: что-то тут не то…
— Вам это было заметнее других, видимо…
— И не только это. Еще одна важная вещь: в девяностые годы различные католические ордена, конгрегации, движения, накинулись на Россию, как саранча (простите за сравнение, я никого не хочу обидеть). Каждый стал «продвигать» свою харизму, свою духовность, свои модели общины и катехизации. Для людей, которые приходили в католические общины России, как говорится, «с чистого листа», воспитание в таком «своём» миссионерском ключе как в единственно правильном было большим соблазном. И миссионерской ошибкой, с моей точки зрения. И вот, прошло много лет, столько денег вбухали. А призваний в эти ордена и конгрегации оказалось очень мало. Да и из тех, кто пришёл, потом многие ушли.
Цели у миссионеров были и остаются благородными. Никто из них, надеюсь, всерьез не считал и не считает российский народ безблагодатным и безнадёжно испорченным атеизмом, хотя в сердцах жаловались на это. И я не могу считать их служение в России однозначно вредным, отнюдь. Они принесли много пользы в проповеди Евангелия, совершении таинств… Нам это было и полезно, и жизненно важно, потому что нас этому не учил никто на протяжении десятилетий.
— Однако уже сменились поколения с начала 90-х…
— Да, поколения сменяют друг друга, и новые поколения в какой-то мере всё начинают заново. Молодёжь снова приходит с юношеским максимализмом, достаточно поверхностным… Но что делать? Надо пройти всё, пока созреешь.
— Что еще было важным в вашем священническом служении?
— Ещё важный этап или важная сторона моей жизни в Церкви — это «проблемность» моего рукоположения как женатого священника. Тогда, в конце 70-х, в условиях подполья стало возможным рукоположение меня и моего старшего коллеги, также женатого, в Римско-католическом обряде. Разрешение было получено на самом тогдашнем «верху». Однако, когда в России возникли официальные структуры Католической Церкви, это стало неприемлемым. Пришлось пройти так называемое условное рукоположение в Восточном обряде. Так формально я стал клириком Украинской Греко-католической Церкви, в которой никогда не работал и уже не буду, судя по всему. Лишь когда в 2004 году здесь назначили епископа Иосифа Верта ответственным за католиков Византийского обряда России, я получил нормальные права публичного служения. До этого момента я никогда не был приходским священником, но у меня было время и были возможности для других дел. Я сошёлся с группой энтузиастов, занимавшихся проблемами наркомании, алкоголизма, в общем, зависимого поведения.
Тогда только входили в моду так называемые, духовно ориентированные программы лечения и реабилитации таких людей. Например, метод «Двенадцати шагов». Знакомство с этим стало для меня целым откровением, потому что за какие-то полгода/год в такой программе человек и внешне, и внутренне радикально менялся. Он не только переставал пить или принимать наркотики (это само собой), но гораздо важнее, что совершенно менялось его мировоззрение. От сугубо эгоистической направленности только на удовлетворение своей страсти – к расширению кругозора, к представлению о Боге, об общем благе, о спасении. Причём для него это были не просто теории, которые он прочёл о Катехизисе – за полгода/год он испытал спасение на своей шкуре.
Я тогда занимался катехизацией с людьми индивидуально и в группах, мы обсуждали Евангелие, это удовлетворяло их любопытство и услаждало слух, но изменений в жизни, в поведении никаких не было или были минимальными. Это вроде как с хроническим насморком: и вроде насморк причиняет неудобства, но болезнь не смертельная, жить можно. И с верой, и с грехом примерно так же: грехи есть, ничего, жить можно…
А потом я начал пробовать метод «Двенадцати шагов» с серьёзным покаянием, которое базируется на том, что происходит в эмоциональной жизни, во мне, в душе… И главное – я стараюсь ни от чего из этого не отстраняться. Отстранение или отчуждение от себя особенно проявляется у зависимых, в частности, у алкоголиков, которые постоянно чувствуют скрытый стыд за себя. И сильный страх. И поскольку эти чувства, как правило, долговременные, с детства, то многие научились их как бы не замечать, как бы их «замораживать» в себе. Аналогично, с христианами, посещавшими катехизацию, я начинал с тех «замороженных» чувств, со страхов, которые есть и которые мы от себя отгоняем. Конечно, поначалу у меня это получалось коряво, неуклюже. Многие уходили обиженными тем, что я их просил рассказывать не о своём благочестии и не о грехах, которые они себе напридумывали сами, а о реальных чувствах, которые они испытывают. Важно идти от чувств, не только от головы… А для интеллигенции это вещь очень характерная. «Литературные барышни» прекрасно умели анализировать психологию литературных персонажей, однако, абсолютно не были способны переносить этот анализ на себя самих. Такие вот калеки просто были.
— Это был важный поворот в вашей жизни?
— Так со временем возникла община под названием «Семья Святого Лазаря», которая занималась постоянной катехизацией и духовной поддержкой верующих. И эту работу я стараюсь продолжать до сих пор.
В то время я еще работал в Колледже св. Фомы. Это было богословское учебное заведение для взрослых, дававшее людям то, чего они недополучали в приходах. Это отдельная большая тема. Позднее произошла неудачная реорганизация Колледжа в Институт. Существенно, что тогда возле меня было много людей – и из Колледжа, и из реабилитационных программ. Из них постепенно сформировалась община со специфической духовностью – формирования церковной веры через исследование себя, своей природы. А когда 15 лет назад, как я говорил выше, мое каноническое положение изменилось, община получила официальный статус. Дополнительно я получил приход Византийского обряда во имя св. Игнатия Антиохийского. Приход существовал еще до меня, однако, предыдущие настоятели предпочли служить где-то в более теплых краях. Это тоже отдельная тема. Но для меня как для женатого священника это была возможность официально служить Литургию в своём приходе. Приход маленький, но он существует по сей день, и, что важно, русскоязычный, в отличие от других общин РКЦВО, в которых служат на церковно-славянском или на украинском языке для украинцев.
В нашем приходе мы стараемся культивировать духовность диалога, духовность внимания к самому себе, из которой потом уже проистекает и внимание, и интерес и любовь к окружающим. Процветание Византийского обряда вряд ли возможно в России в настоящее время, развития этой Церкви я в обозримом будущем не вижу – скорее, вижу, что здесь она представляет неудобство для всех – и для Русской Православной Церкви, и для Рима в определённой мере.
— А такой харизматичный священник как отец Александр Мень может ли появиться в наше время?
— Сейчас много уже православных священников – и образованных, и порядочных, и привлекающих к себе. А тогда он был один такой на всю Москву – и писатель, и человек широких таких взглядов.
Похороны о. Александра Меня я запомнил на всю жизнь. Отец Александр Борисов тогда сказал, что его смерть — это знак того, что Православная Церковь выходит на жестокие российские просторы. Сейчас она действительно вышла на российские просторы.
Отец Александр Мень был уникален. Однако идеализировать его тоже смысла нет. Помнится, один хороший польский священник, довольно известный психолог, был у него в приходе и несколько раз общался с ним. И вот, признавая все достоинства отца Александра, он как-то сказал, что в Польше таких священников называют «вор» в особом значении. Вор – потому что он присваивает себе то, что должно принадлежать Богу. Потому что люди приобретают настоящую зависимость от него, от его личности.
— Может быть, он сам не осознавал этого?
Нет, он понимал, он это осознавал и по-своему пытался с этим бороться. Но у греха большая сила и особенно, когда грех массовый. Да, это очень трудно. Я наблюдал, что после смерти о. Александра Меня творилось в его приходе. Некоторые из самых близких к нему людей вообще ушли из какой-либо Церкви, другие же метались между различными приходами, искали себе батюшку такого же, как о. Александр.
— Однако его уход повлиял на ваши поиски Церкви, и в результате вы пришли в Церковь Католическую? Или просто так сложилось?
— Сейчас я подумаю, потому что точно ответить на этот вопрос не так легко. Я стал католиком почти за 15 лет до его смерти. Отношений не прерывал, хотя и старался «не светиться» в его приходе. Для меня ключевое слово – это «доброкачественность». Я в о. Александре Мене ощущал не просто верующего человека, искренне верующего, выдающегося, но и человека, который близок мне по пути. Он ведь советскую культуру и советскую цивилизацию не отрицал. Он умел её одухотворить. И в его книгах это очень видно. Мне это близко. Близко и очень важно.
— А насколько близки вы были с покойным Юрием Гнедковым?
— У него было экономическое образование. Он был таким, в общем, горячим парнем. И коммунистом. Достаточно сказать, что после окончания института он из Москвы по комсомольской путёвке уехал на Сахалин. Какое-то время был секретарём комсомольской организации, областной или какой-то ещё. В общем, серьёзно был вовлечён в это всё. Однако, по мере знакомства с реальностью жизни партийной номенклатуры, его энтузиазм сильно убавился. В те годы, когда я познакомился с ним, он был заведующим редакцией в издательстве «Прогресс». Через Юлия Шрейдера он пытался прибиться к доминиканцам, но, кажется, особой близости у них не получилось. Он ходил к нам, в подпольный приход к отцу Владимиру Никифорову. И ходил в храм святого Людовика, к отцу Станиславу Мажейке. Я его готовил к Крещению – в той мере, в какой я тогда был способен на это – где-то в 1980-81 году.
Взгляды у него были тогда, с одной стороны, диссидентские, он понимал гнилость сталинского и брежневского времени. Но одновременно как человек государственный, он также понимал, что государство трудно построить и держать в порядке, но очень легко разломать. И это будет большим несчастьем для людей. Поэтому, когда начались экономические реформы, связанные с приватизацией в 1990-е годы, он, конечно, очень критически на это всё смотрел. Его как экономиста реформаторы приглашали присоединиться, но, посмотрев на эту публику, он отказался. Тогда он купил себе куртку, которая была на молнии и на кнопках, и приговаривал, что его зарплата не позволяет её застёгивать на молнию, потому что она сломаться может. Поэтому застёгивал ее на кнопки. В то время он жил и перебивался какими-то рецензиями, какой-то экономической профессиональной деятельностью.
Им со Шрейдером, конечно, досталось от партии. В 1983 году в связи с нашим делом – расследованием деятельности подпольного католического прихода в Москве – их обоих исключили из партии. Шрейдер, правда, остался по работе. А за Юрой – я это знаю, поскольку мы общались плотно, – наблюдение продолжалось еще долго. У него был приёмник такой «Спидола», по которому он слушал «Голос Америки». После восемьдесят третьего года этот приёмник у него стал плохо работать, он позвал приятеля посмотреть, который разбирался в радиотехнике. И этот приятель взглянул и говорит: «Такое впечатление, как будто из этого приёмника в большой спешке выдирали что-то».
— А как он стал старостой прихода? В какое время?
— Когда о. Мажейку сменил о. Франциск Рачюнас, в приходе начались перемены, другая жизнь. Пришло много русскоязычной интеллигенции. Потом Архиепископ Кондрусевич приехал в 1991 году. И как-то Юра активно втянулся в приходскую жизнь, его избрали старостой на фоне всей тогдашней разношёрстной компании. Думаю, что на фоне верующих прошлого времени он смотрелся как адекватный, деловой, трезвый человек.
— При нём было хорошо в приходе?
— Я не знаю, потому что с этим приходом не имел дела. Он издавал приходской листок, который потом развозил по всем московским местам, где собирались католики. Это было хорошо, на мой взгляд, потому что в этом листке была потребность. Думаю, и по сей день потребность в чём-то похожем есть.
А потом освободилась вакансия директора епархиального «Каритас», и основатель последнего диакон Антонио Санти позвал Юру. Юра там быстро навёл порядок в делах и начал очень осторожно развивать активность. На этом этапе он и подхватил рак. Я думаю, в какой-то мере это было связано. Рак довольно быстрый. Когда Юра за несколько дней до своей смерти лежал уже весь высохший, кожа до кости, мы с отцом Дмитрием Мишеневым зашли его навестить. И Юра сказал: «Хорошо сидим. Когда еще придется так посидеть». Такой вот эсхатологический юмор. Он, может быть, и унывал, но другим унывать не давал. Сейчас я довольно часто захожу на его могилу на Донском кладбище.
— Далеко он там? Где его искать на Донском?
— Искать не далеко, но он в той части, которая уже старая. Много лет ремонтируется.
— А вы знали кого-то из Абрикосовской общины?
— Да. Последняя из них, жившая в Москве — это была Нора Николаевна Рубашова. Сёстер этих тогда в Литве окормлял Андрей Касьяненко из Петербурга. Он о них мог бы много рассказать. А мы с ней общались только, когда собирались доминиканцы: Анна Годинер, Юлий Шрейдер, Наталья Трауберг. Они доминиканцами были, но такими, «по книжкам». С живым орденом доминиканцев, каким он был за пределами СССР, у них общения-то не было. Когда к нам приехал, наконец, живой доминиканец о. Андрей Белят, с ним у них, в общем, контакта особо не получилось.
Владимир Юликов когда-то, на мой взгляд, очень хорошо сказал, что местные католики (и доминиканцы в частности) – как картошка, которая зиму пролежала в подвале, без света, и проросла усами… Из местных трудно было собрать общину – каждый со своими усами был сам по себе.
— Они жили своим миром, в который никого не пускали? Так можно сказать?
— Ну, может быть, это чересчур резкая такая формулировка. Но тенденция такая была, и Нора, я так понимаю, поощряла ее как человек напуганный.
— Всё-таки страх — это такое чувство, которое не выводится?
— Это наше, да. У нас этого не отнять. Я бы сказал так: это то, что передаётся как бы через дух семьи, через много мелочей. Мы же чувствуем другого человека, особенно близкого человека, не через слова, которые он говорит, а через реакции, через мимику, жесты, вещи, которые мы не отслеживаем даже. Но это всё откладывается. И передаётся через поколение очень долго.
— А что вы обычно говорите молодым католикам, которые тоже ищут свой путь, и у них нет своих корней?
— Я рецепта никакого не могу дать просто потому, что нынешней молодёжи я не знаю. Тех, кому сейчас от сорока до пятидесяти, я знаю, я их понимаю. А тех, кому двадцать, кто сформировался уже в Российской Федерации, не знаю. Не знаю, какие у них есть пути для того, чтобы вернуться к корням, которые, допустим, у меня были. Потому что разрыв очень сильный. Да, проконсультировать по каким-то вопросам я их могу. Но объяснить им, что путь свободного странствования по миру без корней — это рискованный путь, я им не могу, пока они сами шишки не набьют. Они меня просто не услышат.
— Это грустно?
— Нет, это не грустно. Это просто знак нового времени в котором проповедовать надо по-другому как-то, как я не умею. Повидав кое-чего за более чем три четверти века, я наблюдаю, что маятник сейчас качнулся в другую сторону. Во время моего детства и молодости везде висели лозунги «миру мир». Сейчас их нигде не видно. Сейчас мы только про победу. Поколение нынешнее воспитывается не в парадигме мира, а в парадигме победы. Это другое совсем. И у этого поколения я ожидаю конфликт отцов и детей, будь здоров какой.
— А в чём, на ваш взгляд, проблема нашей Церкви сегодня?
— Проблема Церкви – не только сейчас, но и во все времена – в том, что она, с одной стороны, борется за свободу, а с другой стороны – боится свободы. Боится того, что не совладает со грехом, если вожжи отпустить. Бояться свободы — это просто, да. Но я в общем за трудный путь – за путь риска. Церкви сейчас нужно позволить себе пройти путь риска. Но тут есть вопрос, в какой форме это делать.
Сейчас широко разрекламирован так называемый Синодальный путь. Он как раз и предложен для того, чтобы не бояться свободы и одновременно минимизировать риски. При предшественниках Папы Франциска Синоды епископов проходили таким образом, что решения спускались сверху, епископам было трудно их изменить, они себя чувствовали зависимыми. Папа Франциск эту ситуацию попытался исправить. И нынешний Папа не говорил ничего против. Возможно, Синодальный путь обретет новое дыхание и новую энергию. Однако разница в восприятии Церкви у мирян и епископата велика. Разная ответственность.
Что касается нашей Церкви, то пока что она привычно светит отраженным светом ватиканских решений. Собственное лицо не оформилось в достаточной степени. Какое будущее ждет нашу Церковь, врастёт ли она в общество или останется чужеродной иностранной, я не знаю, но надеюсь на лучшее.
— Спасибо вам, о. Сергей, за очень познавательную и провокативную беседу.
— Вам спасибо. Потому что сам для себя и сам с собой я бы многие мысли просто не сформулировал бы.
Беседовала Ольга Хруль
Материалы по теме: