Автор: 21 июня Церковь вспоминает святого Алоизия Гонзагу — юного иезуита, покровителя детей, подростков и учащейся молодёжи. Того самого, о ком говорили: «прекраснее лилий». Того, кто в 16 лет отказался от княжеского титула, чтобы служить больным и умереть с именем Иисуса на устах.
Анджело Лорети, подаривший нам серию публикаций об итальянском католическом писателе Агостино Пома, в день памяти св. Алоизия Гонзаги перевёл для нас рассказ Пома об этом святом. Пусть его пример и простые, но глубокие слова старого учителя из Павии помогут нашим детям — и нам самим — помнить, что чистота сердца, верность Христу и мужество быть собой возможны в любом возрасте.
Агостино Пома
Прекраснее лилий
Всё цветёт в огороде, который раскинулся сразу за церковными стенами: весёлый участок земли с красивыми деревьями, делающими его разнообразным и живописным, и с низкими стенками вокруг, которые сами по себе уже настоящее искушение.
Всё цветёт, потому что ласковый июнь одаривает его такой щедрой расточительностью, что выжимает из его недр самые потаённые сокровища; и одно лишь царственное солнце обыскивает его с утра до вечера, даже в тихих и укромных уголках, даря ему самую радостную, праздничную атмосферу, какую только можно вообразить.
Я без ума от этих городских садов-огородов, таких богатых и в то же время таких простых и безыскусных. Но особое наслаждение приковывает к себе мой восхищённый взор и приятно его пленяет. Угадали?
Вот они: клумбы с прекрасными лилиями — огромными, небесными. Прямые, устремлённые вертикально к небу: их крепкий, нежно-зелёный стебель с редкими листочками там и сям; а на вершине — о, чудотворная чаша! Вся белизна творения, кажется, собралась здесь, с немыслимой нежностью, грацией и изяществом. Раскрытые с предельной уверенностью к небу, нереальные белые чаши впивают в себя блаженный экстаз. Нерушимые, как ангельские обеты, из венчика они источают опьяняющий аромат, благоухание не от мира сего, такое живое и пронзительное, что оставляет словно в оцепенении. Какое чудо!
Смотрите: вот порыв ветерка ворвался в густую шеренгу лилий и, лаская их, едва колышет, унося с собой облако белого благоухания.
Нет цветка, который был бы столь же красив, столь же душист, столь же силён и уверен в себе и в то же время столь же прост и сердечен.
Нет, он не горд, как некоторые утверждают. Он прост и прозрачен, и навевает мысли нежные и чистые, вызывая в памяти образы искренности.
Например, он заставляет думать о детях — без усилий, с абсолютной естественностью.
«Красив, как лилия!» — говорят о ребёнке, если его чистота остаётся такой непорочной, что вызывает зависть у ангелов.
И традиция вложила одну из них в руки того, кто сам является одной из этих июньских лилий, — святого отрока Алоизия, который, как благоуханный цветок, был сорван Богом для Его небесных клумб.
«Лилии святого Алоизия!» — говорят у нас, указывая на эти чудесные цветы.
«Лилии святого Алоизия!»
И думают о нём, естественно, с доверчивой симпатией; мальчики — с нежной дружбой, мамы — с любовным доверием.
Теперь каждая церковь — это благоухание лилий: так, должно быть, благоухает прихожая рая.
Каждая церковь — это праздник белейших чаш: статуи святого Алоизия увенчаны ими. Он, среди этих таких красивых и таких дорогих цветов, словно ищет взгляд мальчиков, своих возлюбленных спутников. Он показывает им лилию, которую сжимает в руке, и словно говорит: «Юные друзья, дорогие дети, когда-то и я был как вы! Я жил на этой земле. Тогда…»
Он был сыном князя, значит, и сам князь: какая жизнь открывалась перед ним!
«Мы сделаем из него великого воина!» — с удовлетворением говорил его отец, Ферранте Гонзага, маркиз Кастильоне делле Стивьере.
Но мать, Марта Сантена, женщина глубоко благочестивая, вся устремлённая к делам духа, иначе видела будущее своего сыночка.
Сынок был, прямо скажем, странным: то есть вовсе не странным. Он рос с глазами, устремлёнными к небу: вот так. И казалось, что всякая радость, всякое наслаждение должно прийти к нему только оттуда, сверху.
Недоставало ли ему мужества? Даже думать об этом нечего.
Однажды (ему тогда было всего восемь лет) он находился в Казальмаджоре с отцом. Солдаты проводили манёвры, и он увидел, как они стреляют из маленькой пушки.
«А ну-ка, мне!» Он подождал, пока взгляды других отвлеклись, приблизился к пушке и… повёл себя как заправский канонир.
Выстрел грянул, орудие сильно откатилось назад, и маленький Алоизий едва не погиб. Что до испуга — ни следа. Его нашли там же, живого и улыбающегося, словно он забавлялся самой безобидной из своих игрушек.
«Ах! — говорил восхищённый отец. — Я сделаю из него прославленного воина!»
Он был действительно сильным и очень смелым.
В двенадцать лет однажды ночью он проснулся в огне. Случилось так, что забытая зажжённая свеча подожгла занавески кровати. Отрок — ничего. Один и молча он затушил пламя, уверенный, как бесстрашный мужчина.
«Ах да! — комментировал маркиз Ферранте Гонзага. — Я сделаю из него великолепного воина».
Но дела шли совсем не так, как ему хотелось; больше оружия, больше суетных мирских вещей — отрок Алоизий всегда устремлял взор к небу и отличался жизнью в глубоком благочестии.
Живой умом, быстрый обликом, красивый, как ангел, богатый и уважаемый: скажите, разве всё это не было уголком рая на земле? Но нет. У Алоизия была на прицеле совсем другая цель.
Однажды, вспомнив о совершённом им легчайшем проступке, он упал без чувств на руки матери. Почему? Сам не понимая смысла, он повторил неподобающее выражение, услышанное от солдат отца!
Настал день его величайшей радости: от кардинала Борромео Миланского он принял своё Первое Причастие.
«Иисус, я буду всегда и весь Твой!»
Позже, находясь во Флоренции при дворе великого герцога Медичи, он однажды попросил своего наставника отвести его в церковь Сантиссима-Аннунциата, и там, стоя на коленях перед алтарём Богоматери:
«О Мама, — взывал он, сияя от любви, — я буду всегда и весь, весь Твой!»
Удивительный отрок, вокруг которого творение раскинуло весь праздник своих улыбок.
Наш княжич — смиренный, как самый смиренный из сынов человеческих. С огромным желанием приблизиться, всё больше уподобиться Иисусу, распятому Иисусу.
Поэтому иногда он уединяется в своей комнатке, берёт в руки верёвку и бичует себя до крови. Ведь Иисус не желал для Себя ничего иного, кроме бичеваний и страданий!
Время идёт, и маркиз Ферранте утверждается в своём намерении относительно сына: «Я сделаю из него великолепного князя!» И чтобы лучше подготовить его, отправляет пажом ко двору Филиппа II Испанского.
Велика роскошь при том дворе, и в ней Алоизий Гонзага выделяется как привилегированный цветок: красивый, умнейший, уже образованный, быстрый и проницательный в ответах.
Но роскошь не для него, она ему даже в тягость. Одно лишь видение покоряет его сердце: евангельская бедность. Поэтому его любимые одежды — те, что менее роскошны, уже немного поношены, менее способны привлекать взгляды почитателей. Иногда он носит заштопанные чулки и отказывается, если только может, появляться с золотым ожерельем своего пажеского костюма на шее.
Этому юноше есть чем восхищаться, ведь он растёт в роскоши, и ничто из неё даже не касается его!
Жил в той же земле удивительный рыцарь, крепкий и доблестный в оружии, который был ранен, сражаясь за свою родину. Господь в какой-то момент коснулся его сердца: он снял доспехи и, отложив оружие, стал монахом; его звали Игнатий Лойола, и он основал «Общество Иисуса».
Юный князь не обращал внимания на роскошь, он мечтал в экстазе стать иезуитом, стать и самому членом удивительного Общества!
Тонкий и прямой, точно лилия, скромнейший, сдержанный, почтительный, с поникшей головой и опущенными глазами, с ярко выраженной склонностью к жизни в тишине и уединении — вот каков княжич, из которого маркиз Кастильоне делле Стивьере хотел бы сделать воина!
Увы! Как сможет мальчик доверить отцу решение (ибо таково теперь состояние его сердца) оставить мир и всецело посвятить себя Богу? Есть ещё мама, да; и мама — та, кто лучше умеет ходатайствовать. Однако Алоизий уже слышит отеческий голос: «Сын маркиза Ферранте — священником? Никогда!»
И действительно, неудержимые вспышки гнева последовали за этим неожиданным объявлением. Однако, когда шестнадцатилетний Алоизий Гонзага покидает мадридский двор, чтобы вернуться в семью, решение было уже неколебимо: «Я буду всецело Твоим, Иисус!»
Теперь маркиз Ферранте старается не давать сыну ни минуты передышки: кто знает! Быть может, немного бурной жизни поколеблет его замысел. «Ты мне нужен. Я пошлю тебя в Милан».
Он посылает его в Милан вести государственные дела. Алоизий очень молод, но отнюдь не неопытен: он исполняет их в совершенстве. Но потом… он снова тот же, весь тот же — с его чистым сердцем, с его неколебимым решением.
Эта роскошь, этот блеск, этот удивительный двор? Они ничего ему не говорят, решительно ничего. Напротив, они ему крайне неприятны.
Тогда маркиз Ферранте отправляет сына в путешествие по другим итальянским дворам: Модена, Парма, Турин. Развлечения могут так много значить для сердца юноши! Кто знает, не обратят ли они к миру и этого благочестивейшего подростка.
Архиепископ Туринский Делла Ровере приходился ему дядей. Однажды Алоизий оказывается в его приёмной, и там, среди прочих, находится также старый господин с изысканными манерами, но с речью не столь осмотрительной и целомудренной.
Юному Гонзаге всего шестнадцать, но в этот момент он может быть учителем, и каким удивительным учителем!
«Вам не стыдно, в ваши годы, говорить такие вещи?»
Господин краснеет и умолкает: урок достиг цели в совершенстве.
Так, каждый миг своего дня проводит Алоизий Гонзага. У него один идеал: стать иезуитом и следовать за Распятым.
Но маркиз Ферранте по-прежнему против того, чтобы дать своё согласие, даже если многие и авторитетные просители заступаются за сына. Он видит лишь сына, потерянного для земной славы, и не может созерцать его обретённым для небесной.
Неужели этот юноша не хочет его слушать и повиноваться? Совсем нет? «Тогда вон из дома! Прочь с моих глаз! Вернёшься, когда передумаешь».
Алоизий, в слезах, уходит. Монастырь принимает его: там он изливается в молитве. «Скажи мне Ты, Господи, что мне делать?» Он испытывает огромное желание приношения, жертвы. «Скажи мне, скажи мне Ты!»
Однажды отец приказывает вернуть его, допускает к своему присутствию и суровейшим образом упрекает. Этого слишком много: Алоизий уходит в свою комнатку, опускается на колени на пол и, разрыдавшись, беспощадно бичует себя. «Скажи мне, скажи мне Ты, Господи!»
Но на этот раз кто-то следит за ним, наблюдает, глубоко потрясённый сценой, которой он стал свидетелем. Он спешит к маркизу Ферранте: «Знаете? Ваш сын…»
Настал час Божий: даже непреклонный маркиз побеждён и больше не сопротивляется:
«Господь хочет его для Себя? Да будет Он с ним!»
Какое счастье для юноши!
Вскоре после этого он оставил мир, чтобы вступить в Общество Иисуса. Ничто никогда не казалось ему столь прекрасным и радостным, как повернуться спиной к богатству и обнять бедность Того, Кто звал его, звал непрестанно, так сладостно…
Мир был уже далёк, со своими шумами, со своими развлечениями. Среди собратьев-новициев Алоизий был образцом совершенства. Молитва была его экстазом, его непрестанным наслаждением. Он уже не мог оторвать мысль от божественного.
«Слишком много! — иногда говорили ему. — Даже в умерщвлении ты должен немного удерживать себя от молитвы».
Но Алоизий не мог.
«Господи, Господи, удались от меня немного!» — восклицал он, когда слишком сильным становился для него этот сердечный прилив.
Но воззвание, казалось, терялось в пустоте, и мысль о Боге оставалась столь интенсивной, столь всецелой, что юноша часто уже не мог контролировать даже внешние проявления своего поведения.
Вот, видите: он направляется в одно место, тогда как должен идти в другое: его ум не здесь!
Вот, в Великий Четверг, Алоизий стоит на коленях перед Гробом Господним, сверкающим огнями и великолепием цветов, и остаётся там долго, в глубокой молитве.
«Ты видел, какое великолепие у Гроба?» — спрашивают его потом товарищи. – «Нет». – «Как? Ты не заметил, как расставлены свечи, как радостно составлены цветы?» – «Нет». – «Но что же ты тогда делал перед Гробом?»
Ничего из того, на что отвлекались товарищи: он говорил с Иисусом, он внимал своему Иисусу и в Нём забывал себя и весь мир вокруг.
Образец в молитве, юный подвижник пылал желанием становиться с каждым днём всё смиреннее, всё покорнее, всё чище. Он жадно искал жертвы, он готов был уничтожить себя, чтобы доставить хоть мгновение облегчения страждущему брату. Ближний, весь ближний был его возлюбленной семьёй: ради него он не колеблясь принёс бы в жертву свою жизнь.
Развилась в нём ещё одна добродетель, редчайшая в столь юных и нежных сердцах: дух героизма. Сделать что-то, что-то великое и очень дорогое для других: ведь Иисус отдал жизнь за людей, а Он был Владыкой мира! Отдать, следовательно, самого себя братьям: силы, кровь, жизнь! И события быстро, и трагически, пошли навстречу его святым устремлениям.
1591 год. В Риме вспыхивает ужасная эпидемия чумы. Чудовищная болезнь поражает неумолимо: повсюду картины нищеты и смерти. Больницы уже не могут принимать огромное число заболевших: люди падают на улицах, умирают в домах без помощи и утешения. Тёмный час простирается над Вечным городом, поражённым скорбью и слезами.
Отцы-иезуиты открывают свою больницу: Алоизий добивается разрешения служить там санитаром. Теперь его милосердие окрыляется: нет больше никакой преграды для его самоотверженного пыла, для его огромного желания жертвы. Нет часа ни днём, ни ночью: каждый стон страдальца для него — приказ, побуждение, зов, на который невозможно не ответить. Время для него больше не имеет значения. Но Алоизий не силён, его организм деликатен, его фигура хрупка и чувствительна к таким изнурениям. И кроме того, среди всего прочего, самого тяжкого и опасного, есть риск заражения.
Настоятели опасаются за Алоизия и решают перевести его из больницы Джезу в больницу Консолационе, где лечат только раненых и где уход требует меньше усилий. Алоизий повинуется, но ему кажется, что он оставил позади сокровище: там, в больнице для чумных, Иисус был лучше виден… Теперь он ощущает нехватку чего-то жизненно важного, незаменимого — самого воздуха, который дарит жизнь.
Однажды он видит бедного больного, чумного, падающего на улице: одинокого, всеми покинутого. У Алоизия нет ни мгновения колебания; он летит к нему, подаёт ему первое утешение, слегка приводит в чувство.
«Вот Иисус, — думает он, — в бедной оболочке этого больного».
И он готовится служить ему с той же любовью, с тем же благоговением, с тем же порывом, с каким служил бы своему Богу. Он ласкает его, обнимает, взваливает себе на плечи, несёт в больницу, укладывает в постель. Огромно сердце юного святого — драгоценность, не имеющая себе равных на земле; но настал час высшей жертвы.
В тот же день сильная лихорадка нападает и на него: заражение! Юный святой ничего не боится: он знает, что после этой земной жизни есть иная, и именно к ней он пламенно стремится.
Болезнь сразу же становится тяжёлой: Алоизий Гонзага не выживет. Он угасает, прекрасный как цветок, нежно и радостно склоняя свой белоснежный венчик.
Братья по вере окружают его, назидаясь его примером.
«Спойте для меня „Te Deum»!»
«Тебя, Бога, хвалим, Тебя, Господа, славословим!»
Теперь это конец: в скромнейшей келейке угасает святой, удивительный святой, которому едва исполнилось двадцать лет!
Это 21 июня 1591 года.
Цветите же, о лилии всех садов, в память о святом Алоизии Гонзаге, в чьих руках вы стали символом прекраснейшей добродетели в юноше: чистоты сердца.
Агостино Пома
Перевод с итальянского: Анджело Лорети
Материалы по теме: